Леонид Корнюшин - Полынь

— Зубрилов велел начинать.

Он быстро скользит, сползает вниз, к прорубаемому тоннелю. Закладываем сразу пять шашек, шнур кладем короткий — успеваем отбежать, наверно, метров сорок — сорок пять. Вжимаемся в землю. Взрыв трясет, обжигает дыхание.

Бубнов скоренько ощупывает себя руками.

Акимов тоже: голову.

— Кажется, цела?..

Снова показывается тот паренек, который приносил тол.

— Ребята, никого не зашибло? — Он смеется.

Он совсем юный и очень трусливый. Акимов ворчит:

— Марш отсюда, сопляк!

Еще четыре взрыва срывают целый пласт породы.

Валимся от усталости. Воздух налит водой. Над тайгой, в сторону востока, чуть-чуть заметно сереет утро. Больше рвать опасно: как бы не зацепило рабочих, которые в какой-нибудь полусотне метров от нас.

Зубрилов удивленно оглядывает рваный котлован, хвалит:

— Молодцы, ребята. Сейчас кончим. Еще немножко!

Дождь, к счастью, стихает. Стихает и гул. Глубокая, ничем не нарушаемая тишина теплится над тайгой. С веток падают капли, но воздух становится суше и добрей к нам. Берег мы разрубили и часть оврага засыпали, будь он неладен.

Две отвесные стены стоят друг перед другом. Мы сползаем вниз, в это мокрое дымящееся ущелье. Несколько машин, загнанных но самые оси, торчат в сплошном месиве грязи.

Шоферы безучастно курят около них. Уходят и они вместе со всеми. Разговоров не слышно. Чмокают сапоги, кто-то ругается беззлобно:

— Погодка, пропади она, черт!

В столовой, свалив в кучу ватники, сушимся и пьем водку. Акимов сосет маленькими глотками, сощурив один глаз. Бубнов — законный трезвенник — и тот прилипает к стакану.

Кто-то волосатый дышит в затылок луком.

— Канавку схоронили, кукиш ей в печенку, хлебнем, мальчики!

— С трудовой победой!

— Есть за что — попотели!

Акимов через стол двигает красными вялеными губами.

— Заслуженно. Пот наш пускай тайга нюхает.

Бубнов мне:

— Ну работка! Голову мутит?

— Есть немного. Хотя видел и похлеще.

— А я не видел, — признается он. — Меня здесь ветром обдуло, — и смеется.

Один товарищ не может усидеть, срывается в развевающейся старенькой гимнастерке, очарованно встряхивает головой с копной волос, выбивает подметками дробь.

На балалайке режут «Барыню». Я же уткнулся головой в мягкое и вонючее, проваливаюсь все глубже и глубже — в голубую пустоту. Сплю.

Просыпаюсь почему-то в нашей палатке. Акимов грызет большое зеленое яблоко. Поворачиваю будильник на тумбочке: четверть десятого. Здорово я поспал!

Зубрилова и Бубнова нет. Акимов чем-то взволнован: он то и дело пересаживается с кровати на кровать, ходит.

— Мойся и ешь, — говорит он. — В Чернуху поедем. Ответственная командировка.

Он гладко — даже щеки лоснятся — выбрит. И костюм на нем новый: серый, английское трико. От него пахнет одеколоном «Шипр», что еще Маргарита привозила.

— Командировка?

— Доверие сознательным! Я дружинник, а твою кандидатуру Зубрилов подработал…

— Короче?

— Мы должны получить зарплату. То есть получит ее Люся. Ну да, Люся, та рыженькая. Кассирша. Ты еще ей комплименты говорил. Мы как физическая сила будем Люсю сопровождать. Дошло?

— Мы? Вдвоем с тобой?

— Поедет один… дядя Коля, милиционер. Доверчивый, дитя ясноглазое. Лопух.

Я как-то сразу не могу толком осмыслить, что это такое, и бормочу:

— Зарплату бригаде?..

— Крупней! Всему спаянному коллективу.

— Ты брешешь, что ли?

Акимов ощеривается, показав свои крепкие желтые зубы.

— Вопросы оставь при себе, идиот. Соображай.

Я брызгаю в лицо струйки воды и, не вытираясь, ничего не понимающий, выхожу наружу следом за Акимовым.

Около палатки дожидается «газик», мы залезаем в него и выезжаем. Шофер низенький, едва из-за баранки виден. Уши оттопыренные, пожилой. Под ломаным козырьком фуражки — колючие, хориные глазки. Оглядывает нас подозрительно.

На участке третьей бригады нас дожидаются дядя Коля и Люся. До этого я только раз видел дядю Колю: приходил зачем-то в семейный барак по соседству. Он длинный невероятно, похож на столб с гладко срезанной верхушкой: голова до ясноты выбрита, плоская, можно на ходу стакан с водой ставить — не разольется. В этот столб воткнули две кривые длинные палки — руки. В губах папироска. Глаза — светлые карамельки — безмятежны и наивны.

— Слыхали, мальчики, как Ботвинник срезался? — сообщает он нам так, как будто должно небо повалиться. — Очень, можно сказать, неожиданно.