Леонид Корнюшин - Полынь

— Не нравится мне его рожа.

— Лицо как лицо.

— Шрам на ухе.

— Во-во, и я говорю: меченый.

— Внешний вид не дает внутреннего содержания.

— Ты не видишь, а я вижу.

— И что же ты видишь?

— Темноват герой-то. Темен!..

— Мозоли на руках. Много работал.

Кто-то щупает мои руки — я охотно сую им свои растопыренные пальцы, наслаждаясь невиданным никогда ранее к себе вниманием.

— Окостенели, хоть ножом режь.

— Нарастил, бедняга.

— А ты — рожа!

— Мозоль мозолю — рознь.

— А его дружок?

— Крови много потерял, как и этот. Теперь плачет, жизнь ругает последними словами.

— Гимн не запоешь, когда обрядят вот так…

Белое крыло вспугивает разговоры. Оно наклоняется ко мне, нос щекочут мягкие надушенные волосы, я благодарно ищу руками, но ничего не нахожу и слышу мягкий девичий голос:

— Все хорошо, хорошо…

Куда-то везут. Но теперь я уже испытываю беспокойное, подмывающее чувство, я весь обострен и натянут, не так, как раньше, и я жду: что же будет?

— Человек не ангел: дорожка через рогатины.

— Согласен: один устоит, другой упадет.

— Этот устоял?

— Думаю. Сидел шесть лет. Деньги не соблазнили.

— Еще не доказано…

— Я хочу думать так. Сделайте укол.

— Мышцы у него крепкие.

— Рабочий!

— Темная, однако, история. Деньги целы… Почему? Вопрос!

— Не выносите вы своих поспешных выводов. Верить человеку нужно. Сломал силу денег. Ради бога, тише, он же в сознании. Слышит.

Солнце давит в зрачки; налитые тяжестью веки в узкие щели всасывают свет, и я поднимаю их. После мрака забытья, слепой тьмы я не могу освоиться. Я в белом тумане, как той ночью в лесу. Смолистая борода надвигается на меня и загораживает все. Человек упирается тяжелыми кулаками в колени:

— Как видишь?

— Кажется, нормально.

— Кажется?

— Где я?

— На Марсе. Ночью перелетели.

Зубы показываются в бороде — ровные, в линеечку.

— Сообразил?

Другой, высокий, бледнолицый, поджав губы, смотрит на меня в упор от стены. Мне становится плохо под его взглядом. Он уходит из чистой, залитой солнцем комнаты, прямой, похожий на памятник.

Борода все висит надо мной. Гудит басом:

— Отремонтировали. Живи! — И командует: — Иди в свою палату. Третий номер.

— Не могу я.

— Сможешь!

Усилием воли, сцепив зубы, поднимаюсь с деревянного топчана. Балансируя руками, вихляясь из стороны в сторону, иду. В коридоре, около раскрытого окна, я встречаюсь с Акимовым. Из оранжевых его «фонарей» глядит на меня мое прошлое, моя жизнь, моя проклятая тоска воровская.

— С боевым крещением! — шепчу я ему.

— Взаимно, — шепчет и он.

— Желаю улыбок.

— Чтоб ты сдох!

— Нас хвалят. Пока что.

— В каком понимании? — «Фонари» под глазами Акимова меняют цвет — лиловеют. Он, наверное, ничего не знает, он все еще, бедняга, ждет в гости товарища в сине-красной фуражке.

— За геройство.

— Да?.. — Акимов раздавленно юлит глазами, чешет шею пониже бинтов.

Все хочет что-то уяснить и все не может, только юлит глазами. Таким его и оставляю — скрюченным и униженным на подоконнике…

— Ты должен правильно понять, Алеша. Дубенко о тебе сказал тогда много плохого. Я в человеке хочу видеть… — Ася лепечет все так же самозабвенно, мило, дробя слова, звуки слов своими красивыми, очень белыми зубами.

Значит, так оно и есть — пустили версию о нападении на нас. Будут распутывать.

— Между нами должна быть ясность. Я, знаешь, строго воспитана. В школе всегда была комсоргом. Я, конечно, допускаю отклонения, но у меня есть весьма строгая мера судить людей. Я отрицаю всякую распущенность. В человеке все, все должно быть прекрасно, замечательно, об этих словах Чехова нельзя забывать!

Она очень красивая, поразительно красивая. Она в зеленом платье и в серебряных сережках. Ее глаза горят святой чистотой. Своими, мутными и собачьими, я не могу в них смотреть. Боже мой, какая она чистая!

— Объясни, как это было? Шофер сказал, что в тот момент, как вам надо было выходить из банка, несколько подозрительных человек направились к входной двери… Они что — принудили вас и повели с деньгами через черный ход? Всех вызовут к следователю.

Я не хочу разрушать ее иллюзий; пусть она живет так, придумывая людей. Выдумав и меня, она постигнет радость. Ей, правильной, наверно, так очень легко жить.

Я хочу умолчать, но помимо воли моей рождается голос, а с губ срываются искренние слова:

— Мы хотели украсть эти деньги.