Ричард Форд - День независимости

Последним изменением, произведенным мной в нашей бизнес-стратегии, было переименование ларька. Теперь он называется не «Хмельной березовый сок Бимиша» (не выговоришь), а «Фрэнкс» (мне нравится и каламбур, и привлекательная простота). А сверх всего этого я заявил, что те, кто увидит с дороги нашу вывеску, будут готовы купить только два товара: запотевшую кружку корневого пива и вкуснейшие горячие польские колбаски из тех, о каких мечтает и какие надеется отыскать каждый, кто катит, проголодавшись, по относительно живописной глуши. Преобразившийся Карл Бимиш – белая куртка с монограммой, бумажная шапочка и сверкающая лысина – быстро освоился с положением оператора-владельца, он хохотал, обмениваясь со старыми клиентами грубыми, топорными шуточками насчет «волосатиков», и вообще чувствовал себя возродившимся к новой жизни – впервые после безвременной кончины жены. Для меня же, считавшего все это простым и забавным, наша сделка была примерно тем, что я искал, вернувшись из Франции, но впустую: возможностью помочь другому, сделать доброе дело и найти, не задурив себе голову, нечто новое да еще и приносящее дивиденды (что и произошло). Всем бы так повезло.

Я выбираюсь с лесных проселков Хаддама на пересечение 31-го с 518-м, над которым бригада дорожных рабочих с автоподъемником только что подвесила напророченный мною светофор, – рабочие в белых касках и комбинезонах стоят кружком, наблюдая за происходящим, как за выступлением фокусника. Временный знак гласит: «Вот так работают дорожные сборы – ПРИТОРМОЗИТЕ». Несколько притормозивших из осторожности машин уже уходят на юг, к Трентону.

«Фрэнкс» с его новой оранжево-коричневой вывеской, на которой изображена наполненная пенистой жидкостью кружка, стоит по другую сторону шоссе, по диагонали от большого желтого грузовика дорожников. На краю заново заасфальтированной парковки маячит одинокая машина клиента, неподвижно сидящего за ее тонированным стеклом. Старенький красный «фольксваген-жук» Карла замер у задней двери, в окне ларька виднеется красная табличка «ОТКРЫТО». Признаюсь, остановив машину, я с искренним удовольствием обвожу взглядом все, что вижу, в том числе и серебристо поблескивающую в углу парковки полевую кухню, которая превратилась ныне в разъездной хот-договский лоток, – Эверик с Уорделлом отполировали его, и теперь он ждет понедельника, когда его с утра пораньше отбуксируют в Хаддам. Эффективность, компактность и мобильность позволяют этой кухоньке казаться лучшим приобретением, какое я когда-либо сделал, включая даже мой дом, хоть я, разумеется, ее почти не использую и, скорее всего, постараюсь продать до того, как она обесценится окончательно.

Мы с Карлом заключили неписаное соглашение, согласно которому я по меньшей мере раз в неделю приезжаю сюда и произвожу торжественный смотр наших ресурсов; мне это дело нравится, особенно сегодня, после неутешительного общения с Маркэмами и Бетти Мак-Леод. Нынешний день для меня далеко не самый типичный, как правило, почти все они приятны. В первый наш совместный год, на который пришелся – прошлой осенью – обвал рынка (мы пережили его спокойно), Карл начал видеть во мне энергичного, но порой чересчур упрямого хозяина, а для себя придумал роль эксцентричного, но верного пожизненного работника, задача которого – обстреливать меня язвительными шуточками в манере Уолтера Бреннана [39]и не позволять тем самым уклоняться от правильного пути. (Ему больше нравится быть служащим, чем заправилой, – наследие, уверен я, тех лет, что он провел в индустрии эргономики; с другой стороны, и я никогда не мыслил себя чьим-либо хозяином, поскольку временами и себе-то таковым не являюсь.)

Переступив порог служебного входа, я нахожу Карла сидящим у сдвижного окна на двух поставленных один на другой пластмассовых красных ящиках из-под молока, сохранившихся с тех времен, когда он готовил солодовый напиток. Карл читает трентонскую «Таймс». В ларьке жарко, как в духовке, поэтому Карл включил маленький вентилятор с резиновыми лопастями, дующий ему в лицо. Нигде, как обычно, ни пятнышка – Карл питает мрачную тревогу по поводу получения «штрафной карточки», как он ее называет, от окружного санитарного врача и потому каждый вечер подметает и отмывает, оттирает и отшкрябывает ларек до чистоты, позволяющей съесть обед из четырех блюд прямо с бетонного пола и ни разу не вспомнить о сальмонелле.

– Ну, скажу я вам, меня одолевают ужасные опасения за мое экономическое будущее, а вас? – произносит Карл громко и глумливо. На носу его сидят пластмассовые очки для чтения, а слова эти – единственное приветствие, коим он меня удостаивает. Одет Карл по-летнему: белая куртка с короткими рукавами, черно-белые, позволяющие «дышать» его мясистым ногам с набухшими венами, клетчатые шорты до колен, короткие черные нейлоновые носки и черные спортивные туфли на тонкой подошве. Древний транзистор, настроенный на передающую одни лишь польки станцию из Уилкс-Барре, негромко играет «В небесах не будет пива».