Ричард Форд - День независимости

– А мне и сейчас приятно.

Внезапно в вестибюль выходит и смотрит прямо туда, где я прислоняюсь к стене у телефонного столика, костлявая женщина с лошадиным лицом – та, что забила до смерти пианино. Компанию ей составляет еще одна, в шейном корсете, не сомневаюсь, что это она пела «Боллс-ди-ри, боллс-ди-ра». Первая возводит брови, направленный на меня взгляд становится свирепым, так она дает мне понять, что знала, где я и чем занимаюсь – пудрю мозги чьей-то ангелоподобной, не подозревающей о подвохе женушке.

– Послушай, я говорю по общему телефону. Но на душе стало много легче. Я хочу повидать тебя завтра, раз уж через десять минут не получится.

– Где? – коротко спрашивает все еще остающаяся слишком чувствительной Салли.

– Да где угодно. Назови место, и я прилечу туда на «Сессне».

Две женщины так и стоят в ярко освещенном вестибюле, беззастенчиво пожирая меня глазами и слушая.

– Ты ведь собираешься посадить в Нью-Йорке Пола на поезд?

– В шесть часов, – отвечаю я, гадая, где он сейчас, вот в эту минуту.

– Ну, я могла бы приехать туда поездом и встретиться с тобой. Буду лишь рада. Мне хочется провести с тобой четвертое июля.

– Знаешь, это любимый мой праздник из не религиозных. – Ее покладистость, пусть и настороженная, приводит меня в восторг, – возможно, впрочем, что покладистой она мне лишь кажется. Нужно будет составить список всех заявлений и зароков, сделанных мной за последние десять минут. – Жаль, что я так и не услышал ответа на мой вопрос.

– О, – она шмыгает носом, – знаешь, на тебя не так-то легко запасть по-настоящему. И я не думаю, что смогла бы стать для такого, как ты, хорошей долгосрочной любовницей или женой. У меня уже имелся муж, на которого было трудно запасть.

– Не страшно, – говорю я. Хотя я все же не такой уклончивый, как Уолли! Тот самый Уолли, что сбежал почти двадцать лет назад.

– Тебя это устраивает? То, что я буду не очень хорошей любовницей или женой? – Она замолкает, чтобы обдумать эту новую мысль. – Тебе все равно или ты просто не хочешь давить на меня, заставлять что-то сделать?

– Мне не все равно. Хоть я, ей-богу, был бы счастлив услышать от тебя пару добрых слов.

– Далеко не все на свете можно выразить словами, – чопорно произносит Салли. – Да я и не знаю, что тебе сказать. Не думаю, что, произнося одни и те же слова, мы с тобой и подразумеваем одно и то же.

Что и требовалось доказать.

– И это тоже не беда. Пока ты не уверена, что не любишь меня. Я читал когда-то стихотворение, в котором говорилось, что совершенная любовь состоит в отсутствии уверенности в том, что ты не любишь. Может быть, так и есть.

– О боже… – печально произносит она. – Это слишком сложно, Фрэнк, и не очень отличается от того, что ты говорил прошлой ночью. Не могу сказать, что меня это воодушевляет.

– Отличается, потому что завтра я тебя увижу. Давай встретимся в «Рокки и Карло» на углу Тридцать третьей и Седьмой. И начнем все заново.

– Ладно, – соглашается она. – Стало быть, мы заключили коммерческую сделку с обязательством любить друг друга? Так?

– Нет, не так. Хотя сделку мы заключили удачную. Впереди большие перемены.

Она смеется. Я тоже пробую засмеяться – не получается, и мне приходится подделать смех.

– Хорошо, хорошо, завтра увидимся. – Особой надежды я в ее голосе не слышу..

– Как пить дать. – В моем голосе надежда присутствует.

Разговор заканчивается. Впрочем, едва она кладет трубку, я нажимаю на рычажки аппарата и ору:

– Жопа ты ебаная и больше ничего, поняла? Уж я позабочусь, чтобы тебя пришили еще до Дня труда, клянусь! – Я оборачиваюсь, дабы смерить злодейским взглядом двух баб, которые таращатся на меня от сетчатой двери. И добавляю в трубку: – До встречи в аду!

После чего бросаю трубку на аппарат, а бабы уже спешат по лестнице на встречу со своими постелями.

Я выглядываю на веранду посмотреть, нет ли там Пола. Нет – остался только один из игроков в «кункен», он спит и все же ухитряется каким-то образом раскачивать свое кресло. Я совершаю исследовательское турне по столовой, там еще горит свет и большой пустой стол с поворотным подносом посередке тускло отсвечивает, протертый сальной тряпкой. За открытой в дальнем конце карусельной кухонной дверью я вижу молодую женщину – ту самую, в шапочке повара, бившую, когда мы с Полом приехали, в колокол. Она сидит в неприятно резком свете за длинным металлическим столом, листает журнал и курит, свободная ее рука сжимает баночку «Джинни», поварская шапочка лежит перед ней. Ясно, что она наслаждается заслуженными покоем и уединением. Меня же осчастливила бы тарелка подогретого, оставшегося от ужина спагетти с парой ломтиков, пусть и холодных, чесночного хлеба и, может быть, баночкой пива. Я бы употребил все это прямо здесь или утащил тарелку в комнату – по черной лестнице, чтобы не попасться на глаза другим постояльцам. («А потом всем захочется кормиться попозже, и мы будем подавать и подавать еду и не уйдем отсюда до самого Рождества. Надо же и меру знать». Что, разумеется, справедливо.)