Ричард Форд - День независимости

Некоторое время я стою, просто глядя перед собой, ни на что в частности, разминка моя закончилась, спину отпустило, сын сидит в машине, читает журнал. Желтый квадрат на склоне холма понемногу выцветает, затем таинственным образом сползает влево и затемняет, вместо того чтобы высветить, зеленый покос, и я решаю – удовлетворенный и ощутимо оживший, – что пора уезжать.

Из мусорной урны свисает пластиковый пакет с пенопластовыми светло-зелеными шариками, какими обкладывают в коробках рождественские подарки или возвращаемую из ремонта спиннинговую катушку. Послеполуденный теплый ветерок катает легкие шарики по стоянке. Я задерживаюсь, чтобы запихать пакет поглубже и собрать разлетевшиеся шарики.

Пол отрывается от «Нью-Йоркера», смотрит, как я очищаю от шариков асфальт вокруг машины. Я оглядываюсь на него, руки мои полны липких зеленых шариков. Он прикасается к пораненному уху под наушником, медленно складывает пальцы пистолетом, подносит его к виску, беззвучно произносит «бум», в жуткой пародии смерти откидывает голову назад, а затем возобновляет чтение. Страшноватенько. С этим любой согласился бы. Но и чертовски смешно. Не такой уж он и плохой мальчик.

Короткие перегоны гораздо лучше всех прочих.

Сразу после пяти мы с Полом проскакиваем пригороды Онеонты, сворачиваем на 28-е, на север, и дальше едем вдоль снова разлившейся Саскуэханны – собственно говоря, мы почти уже и приехали. (География, помимо того что она поучительна, является также основой коммерческой привлекательности Северо-востока и его наистрожайше охраняемым секретом, потому что через три часа езды отсюда ты можешь оказаться на омываемом тихими волнами берегу пролива Лонг-Айленд и смотреть, совершенно как Джей Гетц [82], на манящий огонек бакена, а еще через три отправиться на коктейль, устроенный чертовски близко к месту, в котором старина Натти [83]впервые пролил кровь, – вот вам пара местных обитателей, столь же не схожих, как Сиэтл и Уэйко.)

Тенистое от гикори и кленов 28-е шоссе бежит к верховьям реки, рассекая крошечные, словно открыточные, деревушки, минуя фермы, лесные угодья, придорожные ранчо и разноуровневые дома на одну семью. Мимо проносится роща, в которой можно срубить для себя рождественскую елку, сад, в котором можно набрать малины или яблок, дешевый пансионат на засаженном кленами склоне холма, питомник служебных собак, уродливая вырубка, граничащая с малопроизводительным покосом, где на краю гравийного карьера пасутся гернзейские коровы.

Здесь вы наверняка найдете комитеты по планированию и построенные ими районы; прописанные до последней мелочи строительные кодексы и санитарные нормы; правила прокладки тротуаров и законы об устройстве кровель – но также и все еще девственные участки, на которых можно построить летний домик или поставить жилой автофургон в точности так, как вам хочется, – прямо через дорогу от хорошего ресторана с гвинейской кухней, собственным соусом «Маринара» и бочковым пивом; в 10 утра компании ночных гуляк завершают в этом ресторане уик-энд, проведенный в Милфорде. Иными словами, найдете прелестную смесь скромной красоты Вермонта с непритязательным сельским захолустьем, и все это в нескольких часах езды от моста Джорджа Вашингтона. (Время от времени расползаются мрачные слухи о том, что именно в этих местах столичные бандюки закапывают результаты своих промашек, – ну да у всякого места имеются свои недостатки.)

Между тем настроение мое резко улучшается, и мне уже хочется вовлечь Пола в задуманное мной импровизированное обсуждение Дня независимости, попытаться внушить ему, что этот праздник не сводится к обмену траченными молью шуточками с обряженными в костюм Дяди Сэма мужиками, к гаремным стражам, которые описывают перед торговыми центрами концентрические круги, что на самом деле этот день дает повод поразмыслить над предоставленными человеку возможностями, осторожно подводит нас к попыткам понять, от чего мы зависим (от гавканья в честь покойного бассета, от дум насчет того, о чем мы думаем, от покалывания в пенисе и так далее), а затем к осмыслению способов достижения независимости, если таковая возможна, и, наконец, к решению, которое мы можем принять всем во благо, – просто-напросто плюнуть на эти дела.

Возможно, такой разговор – единственный способ, которым отец в случае надобности может попытаться помочь сыну решить его жизненные проблемы, то есть, высокопарно выражаясь, поднять над ним, точно звездный свод, полог полезных постулатов и надеяться, что сын, подобно астроному, соединит их с собственными наблюдениями и воззрениями. Все остальное, чисто родительское, – нападки, призывы к чистоте и порядку, нотации о том, что нельзя воровать презервативы, разбивать автомобили, драться с охранниками, оглоушивать отчимов (даже если они того и заслуживают), мучить безвинных птичек, являться в суд в непотребном виде, что это наверняка скажется на возможности пожить в Хаддаме со мной, а следом и на шансах получить стипендию в «Уильямсе», – это все попросту не сработает. За то головокружительно краткое время, что мы проведем вместе, Пол лишь прикроется хриплым гавканьем, вороватыми улыбками и угрюмым молчанием, и все закончится тем, что, разъяренный, я верну его в Дип-Ривер, чувствуя себя потерпевшим полный провал неудачником (да таковым и являясь). В конце-то концов, я не знаю, что с ним не так, и никогда не знал, и вовсе не уверен, что это «не так» не есть метафора чего-то другого, каковое и само по себе – тоже метафора. Не исключено, однако ж, что нечто дурное в нас – если в нас что-то дурно – не так уж и отличается от того, что неразличимо дурно в любом человеке (в то или иное время). Все мы несчастливы, все не знаем почему, и все доводим себя до психоза, стараясь усовершенствоваться.