Vincent Killpastor - Школа Стукачей

В тот день, когда ЧП вышло, его Андрюха-смотрящий к себе в каптёрку подтянул. Наверное, сука, подбивал баланс в свой полугодовой отчёт на поборы в общак. Это у них называется «тачковка».

Сказал письмо писать слёзное родным, пусть займут бабло или продадут чего, совсем, мол, Рустамчику духота. Или будто нужно переводиться на больничку, лечить туберкулёз.

Помогут единственному сыночку, куда денутся! А откинется на волю — все родителям и отдаст сполна.

Если не станешь писать, то своих мужиков на воле к твоим родакам отправим, а там уже мужиковский будет базар. Выбирай, фуфлогон!

Написал записку Рустамчик. Пока дойдёт, пока то — сё, может и случится чудо! Оставят в покое. Такой вот поганый выдался у Рустамчика денёк.

А у нас тот день чрезвычайно занятой был.

С трактором, что мусор с промки вывозит, заехал к нам в лапы целый сноп анаши-дикушки. Дикушку если просто курить, мутняк такой лёгкий пробивает, минут на пятнадцать, а потом опять трезвый.

А вот если поджарить и махнуть весло — столовую ложку, через пару часов будет такой кайф, что вас раздавит. Пожалеете, что на свет родились.

Жарёха, завтрак для чемпионов, просто запей водой! А ещё лучше — горячим сладким чаем — чтоб быстрее бабахнуло.

Вот с этой хренью мы и бились полдня в бибиковой лаборатории.

Пока почистили, измельчили, пожарили на маргарине «Особый Бибиковский», рассортировали в пакеты по столовой ложке каждый, время почти уж к съёму.

Осталось у нас этого масла грамм четыреста. Весь цимус с дикушки в масло сошёл. Масло смерти. Но ведь не выставишь же масло на продажу? Нужна мощная маркетинговая поддержка, рекламный блицкриг, форма не привычная для потребителя, надо разъяснять, давать попробовать, заёб, короче. Не стоит свеч.

Так что оставили себе это маслечко на чёрный день, под полом в апартаментах Биби, за кухней. На зиму. Вдруг ударит наркоголяк! Сами же всех барыг затуркали до полусмерти.

Швыркнули по веслу жарёшки этой нашей перед самым съёмом.

Пока дойдём до дома, переоденемся, выползем из барака на улицу курнуть, тут она нас и настигнет. Накроет. Придавит. Закружит. Ещё на один день в тюрьме станет меньше. Ещё ближе к свободе…

Но просчитались мы.

Спутал карты всем калошным творцам Рустамчик, не состоявшийся картёжник. И нам и ментам и блатным..

Прошёлся по контрольно-следовой до самого забора с колючкой.

Это у лаковарки, там совсем до забора рукой подать.

Солдат-постовой с вышки оборался «Стой, стрелять буду!», «Стой, стрелять буду!», а Рустик похуй, все прёт вперёд на проволоку.

Чурка с автоматом попутался, начкар — на блядках в посёлке, как водится, кого спросишь, что делать?

А Рустамчик уже и на забор влез, и отдирал уже от острой как тысячи лезвий колючки свою робу, чтобы перепрыгнуть на той стороне, на свободе, на большой земле, когда услышал очередь калибра 7.62 оглушительно треснувшую на всю промзону.

Те из вас, кто служил в армии, безошибочно определят голос автомата Калашникова. Суховатый треск. Голос оружия призванного защищать Родину.

Те из нас, кто сидел в тюрьме тоже безошибочно определяют этот властный голос. Голос оружия, из которого нас убьют, если будет приказ. Иногда ты спишь или купаешься или пьёшь чай, и вдруг в паре десятков метров, штатататаах.

Сразу тут и вспомнишь, в каком странном месте находишься.

Рустама быстро протащили через всю толпу на съёме, под белой простынею с чёткой диагональю бурых пятен засыхающей крови. Если он хотел именно этого, то побег Рустамчику удался. Теперь его не догнать никому.

Съем в тот день длился несколько часов. В штабе на жилой нас встречали гражданские менты, командир батальона ВВ, какой-то кожаный тип из прокуратуры и Дядя, возглавивший следственную группу.

Почти всех заставили писать объяснительные, кто что видел, кто что знал. Нашу почти уже не вменяемую от жарехи троицу вызвал Дядя в свой кабинет. Надеялся на помощь следствию.

Жареха уже вовсю разгулялась в крови, и на миг вдруг показалось, будто мне опять семь лет, и я в первый раз попал на работу к отцу, в огромный кабинет здания высшей партийной школы. Оно до сих пор высится, как рейхсканцелярия недалеко от станции метро Максима Горького.

Кабинет был таких гигантских размеров, что можно было бегать, а стены покрывали плиты из экзотической для Узбекистана карельской берёзы. Когда я в очередной раз грохнул на пол тяжеленный письменный прибор из бронзы, изображавший узбекского поэта Алишера Навои, отец оторвал усталые глаза от кучи машинописных страниц на столе, и повёл меня в столовую. Столовая, казалось, была ещё больше чем станция метро Максима Горького. Мраморные колонны полностью подтверждали сходство. Отец молча кивнул на меня кассирше, давая ей понять мол «этот товарищ со мной», и оставив меня у скатерти-самобранки, снова вернулся в кабинет. Это был один из немногих дней, которые я провёл с вечно занятым отцом. Дни эти можно перечесть по пальцам, и я дорожу ими как фамильными бриллиантами.