Людмила Уварова - Лики времени

— Что с того? — грустно ответила бабушка. — А душой он далеко.

— Неправда, — возразила я.

— Правда. Он не любит меня, только жалеет, но я ведь все как есть понимаю, ему каждый день со мной поперек горла, он на меня глядит и меня не видит, только о ней одной думает…

И тут бабушка заплакала. Слезы разом, как бы освободившись, полились из ее глаз.

Мне стало до того жаль ее, что я готова была заплакать вместе с нею. Казалось, в один миг передо мною раскрылась завеса и стала понятна бабушкина всегдашняя отстраненность, молчаливость, тяжкая дума, день и ночь точившая, иссушавшая ее душу.

Я представила себе, как это тяжело, когда один любит, а другой равнодушен или любит кого-то другого. И еще я подумала о том, что в жизни очень важно по-настоящему понять близкого человека, так понять, чтобы простить все то, что могло бы исходить от него.

Бабушка поднялась с дивана, обеими руками пригладила волосы, крепко-накрепко вытерла ладонью глаза:

— Пойду умоюсь. Скоро дед придет обедать.

Я глянула на часы:

— Да, уже скоро.

— А у меня еще суп не готов.

Я посоветовала:

— Хорошенько вымой глаза.

— Само собой.

Бабушка помедлила, как бы решая, сказать или не стоит:

— Не говори ничего деду, ладно?

— Конечно, не скажу, — пообещала я.

В сущности, если бы даже рассказала ему все, что бы изменилось?

Стал бы он после этого любить бабушку? Сумел бы позабыть Лену? Кто знает…

Однажды весной я собиралась на праздничный первомайский вечер у нас в школе.

Пришла Майя, с которой мы крепко, я полагала, на всю жизнь подружились. Я хотела, чтобы она тоже пошла со мной. Бабушка угостила нас чаем со свежими ватрушками. Пока мы пили чай, бабушка подшила подол единственного моего выходного платья, того самого, зеленого, которое она как-то перешила мне из своего.

Потом мы пошли; бабушка проводила нас до калитки, сказала:

— Когда бы ты ни пришла, я не лягу, буду ждать тебя…

— Она придет не поздно, — пообещала Майя, — самое позднее в одиннадцать.

— Все равно буду ждать, — повторила бабушка.

Майя оказалась права, я вернулась домой что-то около одиннадцати.

Вечер был теплый. Днем было уже не по-весеннему жарко, даже душно и теперь; когда я проходила нашей улицей, где по обочине росли деревья, опушенные молодыми листьями, мне подумалось, что листья, ярко-изумрудные днем, а сейчас темные, почти черные, до сих пор стойко хранят дневной жар.

Возле нашей калитки стоял дед. Я сразу узнала его высокую фигуру, чуть согнутые, как бы придавленные невидимой тяжестью плечи, издали малиново краснел огонек в его угадываемой мною руке — он курил папиросу.

— Дед, — сказала я, подойдя ближе к нему, — никак ты? Что ты здесь делаешь?

— Тебя поджидаю, вернее, встречаю, — ответил дед. — Бабушка приказала не возвращаться без тебя.

— Чего это ты курить начал? — спросила я деда. — Вроде не куришь, а тут вижу, дымишь вовсю…

— Иногда, не очень часто, — ответил дед и бросил окурок на землю, придавив его ногой.

Я подумала: наверное, он стал курить с осени, с того самого дня, когда Лена приехала к нему повидать его. Может быть, с той поры он вспоминает о ней и волнуется, а я знала, многие курят, чтобы перестать волноваться, успокоиться, а может, начал курить потому, что и она курит?

В темноте я не могла разобрать выражение его лица, но потом глаза мои привыкли к темноте, и я увидела: он глядит на меня, и его глаза улыбаются мне.

— Весело было? — спросил дед.

— Ничего, сперва много танцевали, потом стали петь. Потом у нас был конкурс.

— Что за конкурс? — спросил дед.

— На самый интересный и самый короткий рассказ.

— Что это значит, поясни.

— Очень просто. Каждый должен был рассказать что-то интересное, но по возможности очень короткое.

— Вот как. Кто же выиграл?

— Я. У меня первая премия. Вторая премия у Леши Елистратова.

— Значит, тебя можно поздравить с первой премией? — спросил дед. — В таком случае, поздравляю. Какой же рассказ ты выбрала?

— Какой?

Я замялась. Именно ему, деду, не хотелось говорить об этом.

Дед понял мое молчание по-своему.

— Как я погляжу, ты, наверное, сама сочинила? Да не стесняйся, ничего в этом дурного нет.

— Ладно, — сказала я, — так и быть. Один человек долго искал правду. Он изъездил весь мир, был на юге, на севере, на западе, и вот однажды на востоке, в одной неведомой стране набрел на заброшенный храм…

Я говорила быстро, без всякого выражения, стремясь поскорее отбарабанить и не говорить больше ни о чем. Я старалась не глядеть на деда, чтобы не встречаться с ним взглядом. Просто-напросто боялась увидеть его глаза, боялась, что он все как есть поймет. Что-то он скажет тогда?