Людмила Уварова - Лики времени

— Пойду, — сказал дед вставая, — у меня еще дел много.

О, как непогрешимо спокойно произнес он эти слова!

Бабушка не спросила, куда он собрался. Она никогда не спрашивала, куда он идет, с кем, когда вернется. Дед сам сказал:

— Ложись, не жди меня.

— Хорошо, — сказала бабушка.

Он ушел, бабушка убрала со стола, поставила на стол старинную швейную машинку, развернула во всю длину необычно широкое платье ярко-зеленого цвета с рукавами-крыльями.

— Чье это платье? — спросила я.

— Было мое, только теперь, как я понимаю, оно для меня чересчур яркое, хочу тебе переделать.

Признаюсь, я обрадовалась. Мне сразу понравился цвет платья, сочный и густой.

Бабушка вынула из кармана сантиметр.

— Стань вот сюда, я тебя обмеряю.

Она прикладывала сантиметр к моим плечам, рукам, спине и записывала какие-то цифры, непонятные мне, на лист бумаги. Я близко видела ее сосредоточенные темно-карие глаза, тонкие, просвечивавшие розовым ноздри. Кожа ее на висках была золотистой и гладкой-гладкой, без единой морщинки.

«А она красивая, — с удивлением подумала я, — как же это я раньше не замечала?»

Бабушка взяла ножницы, стала аккуратно, медленно разрезать платье.

— Я его в общем-то мало носила, оно все больше в шкафу висело.

— Почему? — спросила я.

Бабушка задумчиво поглядела на меня.

— Сама не знаю. Как-то стеснялась, платье, как мне думалось, слишком яркое…

— И все-таки зачем же вы мне его отдаете? — спросила я. — Носили бы сами.

— Ладно, — перебила меня бабушка. — Я так полагаю, я свое уже относила, а вот тебе носить в самую пору…

Она сложила вместе разрезанные куски, стала быстро строчить на машинке. Сказала, не поднимая головы:

— А ты, Маша, все больше на Петю, на отца, становишься похожей.

— Вы любили папу? — спросила я.

— Любила.

Она разгладила пальцем в наперстке шов.

— Ты не сердись на меня, Маша, я, как бы тебе сказать, чудная немного, сама понимаю…

— Никакая вы не чудная, — сказала я. — Почему вы так думаете?

— Так оно и есть, — продолжала бабушка, — все понимаю, но ничего не могу с собой поделать, наверно, такой уродилась.

Мне стало жаль ее. Но я тоже не знала, как сказать ей о том, что она по душе мне, что я хочу с нею подружиться, потому что мне тоже немного одиноко, самую малость, а все-таки одиноко…

Я сказала:

— Я знаю, папа любил вас.

Она еще ниже наклонила голову, снова разгладила шов на материи, сказала очень тихо, но я услышала:

— Называй меня на «ты», хорошо?

— Хорошо, — ответила я.

Утром, только я проснулась, бабушка вошла ко мне, увидела, что я не сплю, стала открывать ставни. Спросила:

— Хочешь, я тебе пшенную кашу с топленым молоком сварю?

— Хочу, — ответила я, — а что дед, ушел?

— Он не приходил сегодня, — ответила бабушка, — наверное, пришлось остаться в больнице.

— В больнице? Почему?

— Может быть, дежурить пришлось, а может, какой-нибудь особенно тяжелый случай.

Я поняла, он остался у Лены в гостинице. Кто знает, вдруг дед больше уже не вернется домой, а уедет вместе с Леной?

Зачем, подумала я, зачем только я узнала то, чего мне вовсе не следовало знать?

Спустя годы, став взрослой, умудренной жизненным опытом и многими выпавшими на мою долю невзгодами, я прочитала старинное изречение: «Знание умножает печаль».

И тогда сразу вспомнилось то, что так и осталось жить в памяти: старый сад при больнице, земля, пахнувшая тленом, влажным мхом, по которой я тихо проползала вслед за дедом и женщиной, приехавшей к нему.

Я любила деда, не могла не любить, и в то же время была обижена на него и за бабушку и за себя. Неужели он и вправду уже не вернется? И мы больше никогда с ним не увидимся?

Дед вернулся домой после обеда, спросил, увидев меня:

— Все в порядке, надо думать?

Я не ответила ему, окинула его хмурым взглядом, как бы ища в нем что-то новое, незнакомое мне. Он заметил мой взгляд, удивился:

— Чего это ты меня так упорно разглядываешь?

— Тебе показалось, — ответила я и побежала от него, словно боялась: еще немного — и наговорю ему то, чего не нужно бы мне говорить, а ему слушать…

Дома у нас все оставалось по-прежнему. Дед больше не задерживался, бабушка, как водится, ни о чем не догадывалась. И я, конечно, ничего никому не говорила о том, что знаю. Однако это все сумели сделать другие.

Как-то, вернувшись из школы, я нос к носу столкнулась с доктором Туричем, выходившим из нашей калитки. Увидев меня, он причмокнул румяными губами, весело сощурил глаза, так, что крохотные лучики-морщинки разбежались от уголков глаз к вискам.