Ирвин Шоу - Богач, бедняк

Менеджер проводил их в апартаменты с балконом, с которого открывался прекрасный вид на спокойное голубое море ниже пригостиничного парка. Рудольф довольно холодно сказал:

— Все очень хорошо, благодарю вас.

С большим трудом он сдержался, не расплылся в широкой идиотской улыбке, глядя на все со стороны: на себя, Джин, менеджера. Как хорошо все мы разыгрываем свои роли в этом древнем, как мир, спектакле-мечте, подумал он. Только сейчас это была не мечта, а реальность. Большие, роскошно меблированные апартаменты. Здесь, казалось, и воздух был свежее и слаще. Менеджер, не просто менеджер, а такой, какого и трудно себе представить, да и сам Рудольф — куда богаче, куда сдержаннее и холоднее, куда лучше одет, чем тогда, когда в детстве предавался своим фантазиям; Джин в плотно облегающем фигуру парижском костюме куда красивее, чем та девушка из мечты, которая выходила на балкон, с которого открывался чудный вид на море, и нежно целовала его. Юношеские фантазии!

Менеджер, не переставая кланяться, вышел из номера. Носильщики разложили чемоданы на складных стульях в их гигантской спальне.

Серьезный, реальный человек с серьезной, реальной женой, он сказал:

— Выйдем на балкон.

Они вышли на балкон, и там, ярко освещенные полуденным солнцем, стали целоваться.

Их брак чуть было вообще не расстроился. Джин долго колебалась, не говорила ни «да», ни «нет». Каждый раз, когда он с ней встречался, он был готов предъявить ей ультиматум, но их встречи были крайне редкими, что было для него настоящими танталовыми муками. Его постоянно удерживала работа в Уитби и Порт-Филипе, и, когда он приезжал в Нью-Йорк, сидевшая на телефоне секретарша часто сообщала, что звонила Джин и предупредила, что ее не будет в городе, она уезжала снимать очередной репортаж. Однажды вечером он после спектакля увидел ее в ресторане с низеньким молодым человеком, с глазами-бусинками, с длинной гривой сальных волос и жесткой щетиной недельной давности на подбородке. В следующий раз, когда они встретились, он спросил ее, кто этот парень, и Джин, ничуть не смутившись, ответила, что это тот самый парень, с которым у нее был роман. На его вопрос, спит ли она еще с ним, Джин резко ответила, что, мол, это не его дело.

Какое все же унижение для него, Рудольфа, конкурировать с таким неопрятным типом. Ему не стало легче, когда Джин сказала, что это один из самых знаменитых, самых модных фотографов в стране. Тогда он разозлился и ушел от нее, решив не звонить первым, и ждал, когда она ему позвонит, она не звонила, и он, не выдержав мучений, сам позвонил ей, поклявшись себе, что только будет спать с ней, но ни за что на ней не женится.

Все его представления о своем собственном достоинстве сильно поколебались из-за такого равнодушия и наплевательского отношения к нему Джин. Только когда они оказывались в постели, она приводила его в восторг, как, судя по всему, и он ее. Только тогда он испытывал облегчение, отделывался от мрачного ощущения, что такая любовная связь унижает его достоинство. Его приятели в один голос утверждали, что все девушки одинаковы, они только и думают о том, чтобы поскорее выскочить замуж, и для этого все средства хороши. Чего же недостает в его характере, в его любовном опыте, в его сексуальной притягательности, вызывающей желание? Почему обе девушки, которым он сделал предложение, его отвергли?

Вирджиния Калдервуд только больше и больше запутывала дело. Ее отец прислушался к совету Рудольфа, отправил дочь в Нью-Йорк на курсы секретарей.

Только непонятно, когда она училась печатать на машинке и овладевала стенографией, потому что, когда Рудольф приезжал в Нью-Йорк и жил там в своей квартире, то в какое бы время он ни возвращался домой, всегда видел ее поблизости: то она пряталась в подъезде дома напротив, то делала вид, что прогуливается по улице. Она звонила ему по ночам, иногда по три, четыре раза, и самозабвенно бормотала в трубку: «Руди, я люблю тебя, я люблю тебя. Полюби меня, Руди, прошу тебя».

Чтобы избежать встреч с ней, он теперь, приезжая в Нью-Йорк, останавливался в разных отелях, но Джин по каким-то причинам наотрез отказывалась приходить к нему в отель, и таким образом он лишался и секса. Джин по-прежнему не разрешала ему звонить ей домой, и он до сих пор не видел комнату, в которой она живет, не видел ее подругу по квартире.

Вирджиния присылала ему длинные письма, приводившие его в ужас своими откровенными признаниями о ее сексуальном томлении. Она писала свои письма прозой, явно заимствованной из книг Генри Миллера, которого, по-видимому, старательно штудировала. Она посылала письма ему домой в Уитби, на его квартиру в Нью-Йорке, в главный его офис в торговом центре, и если бы одна из его секретарш случайно, по неосторожности, вскрыла хотя бы одно из них, старик Калдервуд перестал бы с ним разговаривать навсегда.