Дженди Нельсон - Небо повсюду

Я опять гляжу на Джо. Он выглядит по-мультяшному ошарашенно, словно ему дали дубинкой по голове. Вся эта сцена кажется мне такой абсурдной, что я разражаюсь хохотом.

Джо смущенно улыбается бабушке с дядей и облокачивается о столешницу, предусмотрительно прикрыв низ живота футляром с трубой. Хорошо, что у меня нет члена. Кому захочется разгуливать с градусником похоти между ног!

– Ты ведь придешь на репетицию, правда? – спрашивает Джо.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Да, если мы вообще туда доберемся.

Мы добираемся. Хотя, в моем случае, на место приходит лишь моя бренная оболочка. Удивительно, что мои пальцы находят ноты, пока я разбираю пьесы, которые мистер Джеймс выбрал для речного фестиваля. Рейчел мечет в меня убийственные взгляды и постоянно отворачивает пюпитр так, что мне ничего не видно, но я все равно растворяюсь в музыке. Мне кажется, что мы с Джо играем вдвоем, импровизируем, наслаждаемся чувством неизвестности: что же будет за этой нотой? А за следующей? Но в середине репетиции, играя пьесу, выдувая ноту, я чувствую ледяное дыхание ужаса: я думаю о Тоби, о том, как он смотрел на меня вчера вечером, уходя. О том, что он сказал в Убежище. Он должен знать, что теперь нам лучше держаться друг от друга подальше. Просто должен! Я пытаюсь запихнуть панику поглубже, но все равно до конца репетиции мучительно тревожусь и играю только то, что написано в партитуре, не импровизируя.

После репетиции мы с Джо планируем провести целый день вместе: его выпустили из заточения, а у меня выходной. Мы идем обратно ко мне, и ветер плещется вокруг, как кружащиеся листья.

– Я знаю, что нам надо сделать! – говорю я.

– Разве ты не собиралась сыграть мне?

– Собиралась, но мне не хочется играть твою музыку дома. Помнишь, как мы поспорили той ночью, что ты не сможешь пойти со мной в лес ветреным днем? Сегодня как раз такой день.

Мы сворачиваем с дороги и прорубаем себе дорогу сквозь кустарник, пока не выходим к тропе, которую я и искала. Солнце пятнами пробивается сквозь ветки, бросая на подлесок неверный свет. Из-за ветра деревья шумят, создавая целую симфонию: так бы звучал оркестр скрипучих дверей в филармонии. То, что нужно.

Немного погодя Джо говорит:

– По-моему, учитывая обстоятельства, я отлично держусь.

– Какие обстоятельства?

– Такие, что мы бредем через леса под музыку из самого жуткого фильма ужасов, и все древесные тролли в мире собрались над нами и хлопают входными дверями.

– Но сейчас же даже не ночь! Как вообще можно бояться?

– Да вот как-то можно. Хотя я и стараюсь не вести себя как мокрая курица. У меня очень низкий порог страха.

– Тебе понравится место, куда я тебя веду. Обещаю.

– Мне понравится это место, если там я смогу снять с тебя одежду. Обещаю. Ну или хотя бы часть одежды. Хотя бы один носок. – Он подходит ко мне, кидает трубу на землю и кружит меня.

– Ты такой настырный, – говорю я. – Знаешь, это просто невозможно терпеть!

– Ничего не могу поделать. Я наполовину француз, jоiе de vivre, все дела. Ну а если серьезно, то с нашего первого поцелуя прошло уже три дня, а я еще не видел тебя хоть частично раздетой, quel catastrophe, a? – Он пытается отвести волосы от моего лица, а потом целует, пока мое сердце не начинает бешеной лошадью рваться из груди. – Хотя воображение у меня отменное, – добавляет он.

– Quel dork. – Я тащу его вперед.

– Знаешь, я веду себя как придурок, только чтобы ты сказала quel dork, – отвечает он.

Тропа поднимается туда, где старые сосны выстреливают в небо словно ракеты и превращают лес в подобие собора. Ветер утих, и деревья стоят, окруженные неземным покоем и тишиной. Листья мерцают, словно крошечные кусочки света.

– Так что там с твоей мамой? – внезапно спрашивает Джо.

– А? Что? – Вот о чем о чем, а о маме я сейчас совершенно не думала.

– Когда я впервые зашел к вам, бабуля сказала, что закончит портрет, когда вернется твоя мама. Где она?

– Я не знаю. – Обычно я на этом и заканчиваю, но Джо пока не сбежал от чудачеств нашей семейки. – Я никогда не видела маму. Ну то есть видела, но она ушла, когда мне был всего год. У нее беспокойная натура. Семейная черта.

Он останавливается:

– И что, это все? Вы это так объясняете? Она же ушла и до сих пор не вернулась!

Да, звучит как полный бред, но мне бред семьи Уокеров всегда казался каким-то логичным.

– Бабуля говорит, что она вернется, – отвечаю я, и от мыслей о ее возвращении мне становится нехорошо. А что, если она вернется прямо сейчас? Бейли так старалась ее найти. Я хлопну дверью перед ее носом и закричу: Ты опоздала! Я думаю, что она может не вернуться никогда. И я не знаю, как верить во все это теперь, когда Бейли нет рядом. – Бабуля говорит, тетя Сильвия была такой же, – добавляю я, ощущая себя последним дебилом. – Она вернулась через двадцать лет.