Дженди Нельсон - Небо повсюду

– Ленни, я знаю, что прошло совсем мало времени… Но я думаю… Ленни… Мне кажется, что я, может…

Ему не нужно договаривать – я тоже это чувствую. Никаких полутонов: словно все колокола в округе звонят разом. И зычные, гулкие, жадные, и крохотные колокольчики с их нежным счастливым перезвоном – все они заговорили одновременно. Я обвиваю его шею руками, притягиваю его к себе, и он целует меня таким глубоким поцелуем, что я лечу, плыву, парю…

Он бормочет мне в волосы:

– Забудь, что я сказал раньше. Большего, чем сейчас, я просто не выдержу. – Я смеюсь, и тут он вскакивает, хватает меня за запястья и поднимает мои руки над головой: – Да шучу я! Конечно, я хочу с тобой всего, но только когда ты сама будешь готова. Пообещай, что это буду я, ладно? – Он нависает надо мной, улыбаясь и хлопая ресницами, как деревенский дурачок.

– Обещаю, – говорю я.

– Отлично. Хорошо, что мы прояснили этот вопрос. Я тебя дефлорирую, Джон Леннон.

– Ох, боже ж ты мой, до чего неловкий разговор. Quel major dork !

Я пытаюсь закрыть лицо руками, но он не позволяет мне. Мы боремся, смеемся, и проходит очень-очень много минут, прежде чем я вспоминаю, что моя сестра умерла.

(Написано на обертке от конфеты, найденной в лесу за Кловерской школой)

Я вижу грузовик Тоби перед входом, и меня, словно молнией, ударяет злостью. Почему он хоть на один чертов день не может оставить меня в покое? Мне просто хочется немного побыть счастливой. Пожалуйста.

Бабуля моет кисти в мастерской. Тоби нигде не видно.

– Почему он вечно тут толчется? – ворчу я на бабушку.

Она смотрит на меня в удивлении:

– Что с тобой, Ленни? Я позвала его помочь со шпалерами, и он сказал, что заглянет, когда закончит дела на ферме.

– Ты другого никого не могла позвать? – В голосе моем кипят злость и отчаяние.

Наверное, бабуля считает, что я совсем свихнулась. Я и правда свихнулась. Мне просто хочется быть влюбленной. Мне хочется чувствовать радость. Я не хочу иметь дело с Тоби, с печалью, тоской, виной и СМЕРТЬЮ. Я так устала от СМЕРТИ.

Бабушка выглядит недовольной:

– Боже, Ленни, будь ты человеком! Мальчик вне себя от горя. С нами ему легче. Мы – единственные, кто его понимают. Так он вчера сам сказал. – Она резкими движениями отряхивает кисти над раковиной. – Я спросила у тебя однажды, все ли у вас в порядке. Ты ответила «да», и я тебе поверила.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, стараясь не выпускать своего мистера Хайда наружу.

– Так и есть. Все в порядке. Прости меня. Сама не знаю, что со мной. – И я молча выхожу из мастерской.

Я иду в Убежище и ставлю самую невыносимо шумную панк-группу, которая есть в моей коллекции: ребят из Сан-Франциско под названием Filth. Я знаю, что Тоби ненавидит панк, они вечно ссорились на эту тему с Бейли, которая как раз была его большой фанаткой. Со временем он приучил ее к старому кантри (Уилли Нельсон, Хэнк Уильямс и Джонни Кэш, его святая троица), но сам к панку так и не привык.

Музыка не помогает. Я прыгаю вверх-вниз на синем танцевальном коврике под непрерывный стук барабанов, но я слишком зла, чтобы даже распрыгаться как следует, потому что Я НЕ ХОЧУ ТАНЦЕВАТЬ В НАШЕМ ОРАНЖЕВОМ ТЫКВЕННОМ УБЕЖИЩЕ ОДНА. В мгновение ока вся ярость, что я испытывала к Тоби, перекидывается на Бейли. Почему она так поступила со мной? Оставила меня совсем одну. И ведь обещала же, что никогда, НИКОГДА не исчезнет, как мама, что мы всегда будем друг у друга, всегда, ВСЕГДА, ВСЕГДА.

– Только этот договор и имел значение, Бейли! – ору я, беру подушку и вколачиваю ее в кровать, снова и снова, пока – много песен спустя – немного не успокаиваюсь.

Я валюсь на кровать, тяжело дыша и вся в поту. Как я переживу эту потерю? Как другие переживают? Люди ведь все время умирают. Каждый день. Каждый час. По всему миру люди смотрят на кровати, в которых уже больше никто не спит, на ботинки, в которых уже никто не ходит. Перестают покупать конкретную марку хлопьев или шампуня. Люди по всему миру стоят в очередях в кассы кинотеатров, покупают занавески, выгуливают собак, и сердца их при этом разрываются на части. Многие годы. Всю жизнь. Я не верю, что время лечит. Да и не хочу, чтобы оно лечило. Если мне станет лучше, это же значит, что я соглашусь, что в мире может не быть Бейли?

Я вспоминаю про записную книжку. Встаю, выключаю Filth и ставлю ноктюрн Шопена (может, он меня успокоит?), потом иду к письменному столу. Достаю блокнот, открываю его на последней странице: там еще есть неперечеркнутые строки. Весь лист заполнен сочетаниями маминого имени и персонажей Диккенса: Пейдж/Твист, Пейдж/Феджин, Уокер/Хэвишем, Уокер/Оливер/Пейдж, Пип/Пейдж.