Наталия Костина - Только ты

Сегодня было воскресенье. Его, конечно, пробовали выдернуть на работу, но он не стал выдумывать причину, а доходчиво объяснил, что сидит с ребенком. И поэтому ни на какие сверхурочные не собирается. И вообще, по выходным на него теперь можно не рассчитывать. Бурсевич, похоже, ужасно удивился. У Лысенко была богатая фантазия, но сидеть с ребенком?..

– А чей ребенок, Игорь? – осторожно спросил он.

На что майор совершенно искренне ответил:

– Как это – чей? Конечно, мой!

Иногда я с тоской думаю, что мне не убить вас всех … Потому что имя вам – легион. Когда я иду в плотной, густой, пропахшей вами толпе, я словно плыву среди канализационных отбросов. Вы маршируете по улицам сотнями … нет, не сотнями – тысячами, вы – дешевые, безмозглые, низкопробные шлюхи. И что толку, если я очищу планету еще от десяти или двадцати из вас … пусть даже больше? Но мне не истребить вас всех, и силы мои на исходе. Потому что каждый следующий акт освобождения Земли от вашего присутствия обходится мне все тяжелее … и только чувство долга гонит меня на улицу. И, умирая, вы пачкаете меня своей грязью, которая все равно изливается из вас, как бы аккуратно я вас не касался. Пачкаете так сильно, что я чувствую, как мой некогда мощный источник космической энергии подпитывает меня все хуже и хуже … Скоро он совсем иссякнет, и что я тогда буду делать без него? Поэтому мне надо торопиться … мне нужно успеть сделать многое … пока я еще могу выполнять свою миссию.

В прошлый раз я сказал тебе, что ни за что не стал бы убивать собственную мать. Но я долго размышлял над этим и пришел к выводу: она ничем не отличалась от всех вас. Все вы, без малейших исключений, постоянно производите себе подобных, захлебываясь похотью, как суки во время течки. О, как памятен мне кошмар раннего детства: мать, запершаяся в комнате с незнакомым мужчиной, кажущимся мне огромным и страшным. А я, одинокий, маленький, несчастный, оставлен в кухне, и сижу, плача, на холодном полу. Я не смею ослушаться, ведь мне приказано сидеть здесь и никуда не выходить! Мне так хочется лежать на теплом диване со своими игрушками или в своей кроватке, но комната заперта, и оттуда доносятся странные звуки … животные, звериные стоны, всхлипы и даже крики! И я забываю про запрет, я бегу, дрожу и стучу кулачком в дверь, но дикие звуки из-за нее только усиливаются. И я плачу, отчаянно плачу, я рыдаю под этой запертой дверью, и слезы текут уже даже не каплями – струями. Из-за своего безысходного страха я писаюсь в штанишки – потому что мучительно боюсь остаться навсегда на омерзительном, пахнущем поганой тряпкой, скользком полу под дверью, а моя милая, моя чудная мамочка никогда не выйдет из этой темной, замкнутой комнаты!

Как хорошо, что у тебя никогда не будет детей. И это не твой выбор и не твоя заслуга, как ты наивно полагаешь. Именно я сделаю так, что ты не успеешь никого родить. Никто не будет стоять под дверью в луже собственной мочи, и плакать, и бояться. Ты не будешь мучить маленьких мальчиков, издеваться над ними и сыто усмехаться своими подлыми красными губами. Но когда я убиваю тебя и ты лежишь мертвая, ты все равно улыбаешься. Я могу забрать твое дыхание, уничтожить биение твоего сердца, но только одного я не могу – как ни стараюсь, не могу сокрушить эту проклятую улыбку! Но я буду пробовать снова и снова, буду пробовать всю жизнь. И когда-нибудь у меня получится, я в это верю! А пока что ты упорно воскресаешь, потому что я вновь и вновь встречаю тебя на улице. Наверное, это случается оттого, что твоя душа уже давно принадлежит дьяволу, а я только возвращаю в ад то, что ты взяла на время своего грешного пути. И, проходя мимо вновь восставшей из обители зла тебя, я могу даже не оборачиваться: я прекрасно знаю, что через сто метров снова увижу ту, которую сам сатана подсовывает мне, – самоуверенную, виляющую бедрами Вавилонскую блудницу, идущую, чтобы бесконечно предаваться разврату. И тогда я понимаю – я призван, чтобы любой ценой выполнять свой долг. Даже ценой своей собственной жизни. Ибо если я не остановлю тебя, этого не сделает никто.

Какая она была вчера дура! Нет, какая же дура! Всем дурам дура! Тим сидел и ждал ее, наверняка хотел поговорить… может быть, даже попросить прощения! Объясниться, в конце концов. Она так хотела его видеть… как оказалось! У нее просто сердце упало, она даже вдохнуть не смогла, когда встретилась с ним глазами… А она приперлась домой под ручку с Лешкой Мищенко! Да еще разодетая… на каблучищах и с цветами! Но самое главное – она так растерялась, а потом и рассердилась, и… и не выставлять же было Лешку после того, как сама наобещала ему ужин, еще и с разговорами!