Джонатан Франзен - Свобода

– Доброе утро! – сказала Патти.

– Доброе, – ответил Ричард, не подымая глаз.

– Ты уже завтракал? Позавтракаем? Тебе сделать яичницу?

– Я выпил кофе, спасибо.

– Я поджарю тебе яичницу.

Он встал, уперся руками в бедра и принялся осматривать доски, по-прежнему не поднимая взгляда.

– Я привожу все в порядок, чтобы Уолтеру было легче в этом ориентироваться.

– Ясно.

– Мне понадобится пара часов, чтобы сложить вещи. Так что не обращай на меня внимания.

– Хорошо. Помощь нужна?

Он потряс головой.

– А как насчет завтрака?

На это не последовало никакой реакции.

Перед ее мысленным взором всплыл очень отчетливый, как в пауэр-пойнтовской презентации, список имен, расположенных в порядке уменьшения хорошести их носителей. Возглавлял этот список Уолтер, почти сразу за ним следовала Джессика, ниже, с большим отрывом, шли Джоуи и Ричард. В самом подвале в полном одиночестве разместилось ее собственное имя, уродливое и одинокое.

Она забрала кофе в свою комнату и слушала оттуда стук заколачиваемых гвоздей и позвякивание инструментов в ящиках. Чуть позже она рискнула спросить, не хочет ли Ричард задержаться и пообедать. Он нехотя согласился. Она была слишком напугана, чтобы ей захотелось плакать, поэтому просто поставила вариться яйца для яичного салата. Ее план, или надежда, или мечта – насколько она могла позволить себе что-то планировать или на что-то надеяться – заключались в том, что Ричард забудет о намерении уехать и этой ночью у нее вновь случится приступ лунатизма, а на следующий день между ними вновь образуется приятная недоговоренность, а следующей ночью она снова побудет лунатиком, а потом Ричард погрузит свои вещи на грузовик и уедет в Нью-Йорк, а она когда-нибудь будет вспоминать необычайно живые сны на Безымянном озере и гадать, были ли то сны или явь. Этот план (или надежда, или мечта) терпел сокрушительный крах. Новый план предполагал полное забвение событий прошлой ночи – как будто ничего и не было.

Чего новый план точно не подразумевал, так это недоеденного обеда, отброшенных в сторону джинсов и больно оттянутых трусов от купальника. При свете дня в здравом уме и твердой памяти Ричард вколачивал ее, к полному ее восторгу, в оклеенную невинными обоями стену бывшей гостиной Дороти. На стене не осталось никаких следов, и все же с тех пор это место отчетливо выделялось на стене. Оно было своеобразной точкой отсчета в бесконечно меняющейся вселенной с ее переменчивым прошлым. Это пятно молчаливо соседствовало с Патти и Уолтером на протяжении выходных, которые они впоследствии проводили здесь наедине. Это был первый настоящий секс в ее жизни. Настоящее откровение. Тут-то она и погибла, хотя на осознание этого ушло еще некоторое время.

– Итак, – сказала она, сидя на полу и упираясь затылком в то место, где только что были ее ягодицы. – Это было интересно.

Ричард вновь натянул штаны и бесцельно мерял комнату шагами.

– Если ты не против, я бы покурил в доме.

– Думаю, в данных обстоятельствах ты можешь себе это позволить.

Погода окончательно испортилось, и из всех щелей дул холодный ветер. Птицы умолкли, и озеро казалось заброшенным. Природа ждала потепления.

– Зачем тебе купальник? – спросил Ричард, прикуривая.

Патти рассмеялась:

– Я собиралась поплавать после твоего отъезда.

– Там же мороз.

– Ну немножко.

– Небольшое умерщвление плоти.

– Именно.

Холодный ветер и дым сигарет Ричарда смешивались подобно счастью и сожалению. Патти вновь начала беспричинно хихикать. Затем она придумала, чем его развеселить.

– Шахматы тебе не даются, но в остальном тебе нет равных!

– Заткнись, – сказал Ричард.

Ей не удалось распознать его интонацию, и, боясь, что он сердится, она изо всех сил старалась не смеяться. Усевшись на журнальный столик, Ричард яростно курил.

– Этого больше не будет, – сказал он.

У нее вновь вырвался смешок.

– Может, еще пару раз, а потом уж точно больше не будет.

– И к чему это приведет?

– К удовлетворению желания, и все.

– По моему опыту, все не так просто.

– Видимо, мне следует положиться на твой опыт. Своего-то у меня нет.

– Либо мы это немедленно прекращаем, либо ты уходишь от Уолтера. Поскольку второе невозможно, мы все это прекращаем.

– Или же мы можем продолжать в том же духе, а я ему ничего не скажу.

– Я так не хочу. А ты?

– Больше всего на свете он любит тебя и меня.

– И Джессику.

– Меня утешает, что она всю жизнь будет ненавидеть меня и поддерживать его, – сказала Патти. – Всегда будет на его стороне.