Джонатан Франзен - Свобода

Глаза Каца беспокойно блуждали по ресторану, останавливаясь на чем угодно, кроме собеседника. У него было такое ощущение, что он бросился головой в пропасть – еще летит, но вот-вот разобьется.

– Все в порядке? – спросил Уолтер. – Ты, кажется, нервничаешь.

– Я в норме.

– Я бы не сказал. Ты сегодня съел целую банку этой дряни.

– Не хочу дымить в твоем присутствии.

– Спасибо.

Уолтер съел мясо до последнего кусочка, а Ричард сплюнул жвачку в стакан с водой и немедленно ощутил спокойствие – таково было обманчивое воздействие никотина.

– Что у тебя с этой девушкой? – спросил он. – От вас буквально искры летят.

Уолтер покраснел и не ответил.

– Ты с ней спишь?

– Господи, Ричард. Не твое дело.

– То есть спишь?

– Нет. И это ни хрена не твое дело.

– Ты ее любишь?

– Хватит уже!

– Кстати, прекрасное название. “Хватит уже!” Непременно с восклицательным знаком. “Свободное пространство” звучит как-то старомодно.

– Зачем тебе непременно надо знать, спим мы или нет? Какая разница?

– Я всего лишь спрашиваю о том, что вижу.

– Мы с тобой разные люди. Ты понимаешь, что в мире есть и другие ценности помимо секса?

– Да, понимаю. Теоретически.

– Тогда заткнись, Ричард. Договорились?

Кац нетерпеливо оглянулся в поисках официанта. У него было скверное настроение, и все поступки и слова Уолтера раздражали его. Даже если он был слишком щепетилен, чтобы заняться Лалитой и предпочитал оставаться мистером Безупречным, – Кацу теперь было все равно.

– Пойдем-ка отсюда, – сказал он.

– Не раньше, чем я съем горячее. Ты, может быть, и не голоден, а я просто умираю.

– А, конечно. Ради бога.

Настроение у него окончательно упало час спустя, когда они стояли в толпе молодежи у входа в клуб. Кац уже несколько лет не бывал на концерте в качестве рядового зрителя; в последний раз он видел подросткового кумира, когда сам был подростком. Он привык к более взрослой аудитории на концертах “Травм” и “Орехового сюрприза” и забыл, что толпа юнцов – это совсем другое дело. От них веяло прямо-таки религиозной серьезностью. В отличие от Уолтера, который в своем неутомимом культурном любопытстве приобрел всю дискографию “Ясноглазых” и докучливо восхвалял их в ресторане, Кац знал лишь, что группа невероятно популярна. Они с Уолтером были как минимум вдвое старше всех, кто присутствовал в клубе, – парней с прилизанными волосами и их пухленьких подружек. Он чувствовал, что на него смотрят и узнают, пока они шли через пустой танцпол, и думал, что не так уж умно показываться на публике и одним своим присутствием выражать свое одобрение группе, о которой почти ничего не знаешь. Он гадал, что может быть хуже в подобных обстоятельствах – быть замеченным и стать предметом заискиваний или остаться стоять в темном углу, как положено старичкам.

– Попытаемся пройти за кулисы? – спросил Уолтер.

– Не могу, старик. Не хочется.

– Мы всего лишь представимся. Это займет одну минуту. Я попрошу разрешения заглянуть еще разок и объяснить поподробнее…

– Не хотелось бы. Я с ними не знаком.

Игравшая в перерыве музыка, которую традиционно выбирал хедлайнер, была безупречно эксцентрична. (Ричард, не раз выступавший в роли хедлайнера, видел в таком способе доказывать крутость своих музыкальных пристрастий, а потому предоставлял выбор микса товарищам по группе.) Тем временем техперсонал расставлял на сцене огромное количество микрофонов и инструментов, а Уолтер продолжал излагать историю Конора Оберста – он выпустил первый диск в двенадцать лет, сейчас живет в Омахе, его группа – скорее семья, нежели обычный рок-коллектив. Ясноглазые подростки текли в зал изо всех дверей (дурацкое название, рассчитанное на то, чтобы потешить самолюбие молодежи, с раздражением подумал Кац). Он чувствовал себя поверженным, и дело было не только в зависти или в том, что он пережил собственную славу. Кац скорее страдал из-за расколотости мира. Нация вела две безобразные войны, планета нагревалась, как духовка, а здесь, в клубе, вокруг него толпились сотни подростков, точные копии Сары – любительницы бананового кекса, со своими невинными устремлениями и притязаниями – на что? На чувства. На незрелое поклонение суперзнаменитой группе. На то, чтобы ритуально отречься на пару часов, в субботу вечером, от цинизма и гнева старшего поколения. Как и утверждала Джессика на сегодняшнем собрании, современные подростки не питали злобы ни к кому. Кац мог судить об этом по их одежде – она не отражала ни ярости, ни недовольства, которые подпитывали толпу в годы его юности. Подростки собрались не излить свой гнев, а отпраздновать найденный ими, целым поколением, более спокойный и респектабельный образ жизни, который отнюдь не случайно лучше гармонировал с идеологией потребления. А следовательно, гласил: умри, Кац.