Джонатан Франзен - Свобода

– Все может быть, – повторила Лалита. – Но я должна остаться и поговорить с людьми.

– Мэтис нам уже отказал. Категорически.

– Значит, нужно предложить что-нибудь получше. Обсудите это с мистером Хэйвеном. Езжайте в Вашингтон и поговорите с ним. Возможно, вам и в самом деле не стоит возвращаться в Низину, но, надеюсь, во мне они не увидят угрозы.

– Я вас не пущу.

– Я не боюсь собак. Мэтис способен натравить их на вас, но не на меня. Я так думаю.

– Это безнадежно.

– Может быть. А может быть, и нет, – ответила Лалита.

Не говоря уже о смелости, которую проявила хрупкая и красивая темнокожая девушка, вознамерившись в одиночку вернуться туда, где ей угрожали физической расправой, Уолтер был поражен тем, что именно Лалита, уроженка большого города и дочь инженера-электрика, а не он, сын провинциала, совершила настоящий переворот в Форстеровой низине. Уолтеру недоставало умения общаться с простыми людьми – более того, он как бы воплощал собой протест против провинции, откуда был родом. Мэтис с типичной для белого бедняка нерассудительностью и обидой на весь свет оскорблял само существо Уолтера, так что тот кипел от гнева. Но Лалита, которая никогда в жизни не общалась с такими, как Мэтис, вполне могла к нему вернуться – с открытой душой и сердцем, исполненным сочувствия. Она подходила к гордым захолустным беднякам точно так же, как садилась за руль, – как будто ничего дурного не могло случиться с человеком, исполненным уверенности и доброжелательности, – и гордые захолустные бедняки платили ей уважением, которого тщетно дожидался разгневанный Уолтер. Успех Лалиты внушил Уолтеру мысль о собственной слабости – о том, что он недостоин ее восхищения, но главное, он был благодарен своей помощнице. Он начал с бо́льшим оптимизмом смотреть на современную молодежь и уже не сомневался в ее способности творить добро. А еще – хотя Уолтер старался не допускать этой мысли – он полюбил Лалиту сильнее, чем считал приемлемым.

Благодаря сведениям, которые Лалита собрала, вернувшись в Форстерову низину, Уолтер и Вин Хэйвен сделали новое, вопиюще щедрое предложение ее обитателям. Лалита сказала: если просто предложить людям побольше денег, фокус не сработает. Чтобы Мэтис не утратил самоуважения, он должен сыграть роль Моисея, который ведет свой род в землю обетованную. К сожалению, насколько Уолтер мог судить, обитатели Форстеровой низины презирали все виды занятий, кроме охоты, починки машин, выращивания овощей, сбора трав и получения социальных пособий. Вин Хэйвен тем не менее должным образом навел справки среди своих многочисленных деловых друзей и предложил Уолтеру интересный вариант: бронежилеты.

До поездки в Хьюстон и встречи с Хэйвеном летом 2001 года Уолтер не имел никакого представления о жизненной философии техасцев – в частности о том, что плохие новости в Техасе всегда преобладают. Хэйвену принадлежало огромное ранчо в Хилл-Кантри и еще одно, не меньших размеров, к югу от Корпус-Кристи, и в обоих местах разводили пернатую дичь. Хэйвен был из тех техасских любителей природы, которые охотно подстрелят чирка, а потом проведут несколько часов, восхищенно наблюдая при помощи скрытой камеры за птенцами совы в специально устроенной дуплянке, или будут восторженно описывать оттенки зимнего оперения песочников. Хэйвен был невысокий, угрюмый, большеголовый тип, который понравился Уолтеру с первой же минуты разговора.

– Сто миллионов долларов за один подвид воробьев, – сказал Уолтер. – Оригинальное вложение средств.

Хэйвен склонил тяжелую голову набок:

– А что, какие-то проблемы?

– В общем, нет. Но поскольку эти птицы еще даже не внесены в официальный список исчезающих, хотел бы я знать, что вы задумали.

– Поскольку это мои сто миллионов, я могу потратить их как угодно.

– Это аргумент.

– Научные исследования в отношении певчих птиц показывают, что на протяжении последних сорока лет их количество сокращается на три процента в год. Да, опасная черта еще не перейдена, но тем не менее можно догадаться, что популяция движется к нулю. Вот чем все закончится.

– Да. Но…

– Есть и другие виды, которые стоят еще ближе к нулю. Я это знаю. И надеюсь, что о них подумает и кто-нибудь еще, кроме меня. Я нередко спрашиваю себя: мог бы я пожертвовать жизнью, если бы твердо знал, что такой ценой спасу один вид от вымирания? Всем нам известно, что человек ценнее птицы, но действительно ли моя жалкая жизнь дороже жизни целого вида?