Джонатан Франзен - Свобода

Вслед за этим Джоуи немедленно все испортил, позвонив матери и сообщив, что его планы “изменились” и “вместо этого” он присматривает за домом ее сестры.

– В квартире Эбигейл? – переспросила она. – Один? Не предупредив меня? В Нью-Йорке? Один?

– Да, – ответил Джоуи.

– Извини, ты должен немедленно сообщить ей, что не можешь. Скажи, чтобы она мне срочно позвонила. Сегодня. Немедленно. Отказ не принимается.

– Уже поздно. Она во Франции. Ничего страшного, здесь очень спокойно.

Но мать не слушала. Она что-то говорила отцу – Джоуи не мог разобрать слов, но слышал истерику в ее голосе. Затем трубку взял его отец:

– Джоуи? Ты меня слышишь?

– Слышу, конечно.

– Слушай внимательно. Если тебе недостает вежливости приехать и провести несколько дней с матерью в доме, который так много для нее значил и в который ты больше не попадешь, мне это безразлично. Это твое ужасное решение, раскаиваться будешь потом. Мы надеялись, что ты приедешь и разберешься с вещами из своей комнаты; ничего страшного, отдадим их на благотворительность или пусть бродяги унесут с помойки. Это твои проблемы, не наши. Но приехать одному в город, для которого ты еще слишком юн, в котором происходят теракты, и не на день-другой, а на две недели — значит свести твою мать с ума.

– Пап, здесь очень спокойный район. Это Гринвич-Виллидж.

– Ты испортил ей праздник. И собираешься испортить последние дни в этом доме. Не знаю, чего я от тебя еще жду, но ты ведешь себя бессердечно и эгоистично с человеком, который любит тебя куда больше, чем ты можешь понять.

– Почему она сама этого не скажет? Почему ты это говоришь? Откуда мне знать, что это правда?

– Была бы у тебя хоть капля воображения, ты бы сам понял.

– Она ни разу не говорила этого! Если у тебя ко мне претензии, выскажи их, почему ты вечно говоришь о ее проблемах?

– Потому что на самом деле я далеко не так беспокоюсь, как она, – сказал его отец. – Я не думаю, что ты такой умный, каким себя считаешь, не думаю, что ты в курсе всех жизненных опасностей, но полагаю, что ты достаточно умен, чтобы самому о себе позаботиться. Если ты попадешь в беду, надеюсь, мы будем первыми, кому ты позвонишь. В остальном ты свой выбор сделал, и я с этим ничего поделать не могу.

– Ну… спасибо, – сказал Джоуи с лишь частичным сарказмом.

– Не благодари. Я не уважаю твой выбор, просто признаю, что тебе восемнадцать и ты можешь делать что угодно. Но я глубоко разочарован, что наш сын не находит возможным быть чуть добрее к своей матери.

– Спроси ее, почему я не могу! – взорвался Джоуи. – Она прекрасно знает! Она все знает! Если тебя так заботит ее счастье, спроси ее и не приставай ко мне!

– Не говори со мной так.

– И ты со мной так не говори.

– Хорошо, не буду.

Отец, казалось, был рад смене темы. Рад был и Джоуи. Он наслаждался собственной крутостью и самостоятельностью, и ему неприятно было обнаружить существование внутри себя океана ярости, клубка семейных эмоций, которые могли внезапно взорваться и овладеть им. Слова, которые он разъяренно бросил отцу, были словно заранее сформулированы, как будто внутри него существовало обиженное второе “я”, невидимое, но разумное и готовое в любую секунду проявить себя в виде фраз, не подконтрольных его воле.

– Если вдруг передумаешь, – сказал его отец, когда они истощили ограниченный запас тем для рождественской болтовни, – я с удовольствием куплю тебе билет на самолет, чтобы ты прилетел на несколько дней. Твоей матери это так важно. И мне тоже. Я бы тоже этого хотел.

– Спасибо, – сказал Джоуи, – но я не могу. У меня тут коты.

– Сдай их в гостиницу для животных, тетка ничего не узнает.

– Ну может быть. Наверное, нет, но может быть.

– Хорошо, тогда с Рождеством, – сказал его отец. – Мама тоже передает поздравления с Рождеством.

Джоуи услышал ее голос на заднем плане. Почему она не взяла трубку и не поздравила его лично? Свинство какое-то. Очередное бессмысленное признание своей вины.

Хотя квартира была довольно просторной, в ней не было ни одного дюйма, не занятого Эбигейл. Кошки расхаживали по ней как полномочные представители, роняя повсюду шерсть. Шкаф в спальне был нашпигован скомканными штанами и свитерами, мятыми пальто и платьями, а ящики были набиты так плотно, что не открывались. На стоящих в два ряда и рассованных повсюду дисках были записи исключительно отвратных певиц и какого-то ньюэйджевского бормотания. Даже в книгах была одна Эбигейл – в них говорилось о Потоке, творческой визуализации и победе над неуверенностью в себе. Кроме того, в квартире присутствовали все виды мистических аксессуаров – не только еврейские, но и восточные подставки под ароматические палочки и статуэтки со слоновьими головами. Единственное, чего недоставало в этом доме, – еда. Шагая по кухне, Джоуи вдруг понял, что если он не хочет три раза в неделю питаться пиццей, ему надо будет ходить в магазин и что-то себе готовить. Запасы Эбигейл состояли из рисовых хлебцев, сорока семи видов шоколада и какао и лапши быстрого приготовления, насыщающей на десять минут, а затем вызывающей приступ особенно мучительного голода.