Джонатан Коу - Номер 11

«Звездные» расследования Кондом Ярда (бездарная, пошлая кличка, в тысячный раз с обидой подумал он) завершил почти год назад. Сколько месяцев минуло с тех пор, как его имя, не говоря уж о физиономии, появлялось в газетах! Почти год инспектору не доводилось решать, жить или умереть известной публичной фигуре. И ему страшно хотелось снова окунуться в эту атмосферу — и вот пожалуйста, Пилбим предоставлял ему фантастический шанс. В этом деле шоу-бизнес и журналистская профессия соединялись в головокружительном пьянящем коктейле. Издатель крупной газеты столь близко к сердцу принял критику его дочери, что прибег к насилию в отношении обидчиков. Отцовские чувства — и это был не такой уж заоблачный полет воображения — вынудили его совершить убийство (либо нанять убийц), когда он обнаружил, что комики осмелились поливать грязью его дитя исключительно смеха ради. Нет, честное слово, идеальный расклад! И что с того, что пока расследование выглядит весьма приблизительным? Намеки и недомолвки лишь приукрасят дело.

— Итак, — констебль Пилбим выжидательно смотрел на старшего инспектора, — каким будет ваш следующий шаг?

Кондоуз сложил губы трубочкой:

— Может статься, что одним нам с этим не управиться. Придется подключать специалистов.

— Патологоанатомов? Управление безопасности? Особый отдел?

— Нет… я имею в виду фирму по связям с общественностью. Наверное, Пота Беллингера — они лучшие в этом бизнесе. Мы привлекаем их для контактов с медиа.

Констеблю не понравилось то, что он услышал.

— Прежде чем вы обратитесь к прессе, — счел он своим долгом предупредить, — вам стоит взглянуть вот на это. Появилось пару дней назад.

Из бумажника для документов он извлек диск. На обложке — молодой, лохматый и слегка полноватый белый мужчина в свободной цветастой рубашке навыпуск. Он говорил в микрофон. Видео называлось «Райан Кверки — Обалдеть! — Вживую и во всю прыть».

— Спасибо, конечно, — инспектор возвратил диск, передвинув его по столу, — но я не любитель комедии. Предпочитаю добротное английское кино. Что-нибудь с Рэем Уинстоном или Дэнни Дайером.

— Нет… я хочу сказать, что это имеет отношение к делу, — уточнил Натан. — И очень даже имеет. Начинайте смотреть на сорок второй минуте.

— Что, опять нападают на…

— Мисс Уиншоу-Ивз? Да. Но как бы не всерьез. Довольно вяло по сравнению с другими. И все же я бы на месте мистера Кверки проверял замки на дверях и окнах, прежде чем лечь спать.

Припоминая беседу со старшим инспектором, Натан не мог отделаться от тревожных мыслей. Беспокоило его не только явное нетерпение Кондоуза выйти с этим делом на публику при первой же возможности, в равной степени его смущала собственная готовность считать лишь одну существующую на данный момент гипотезу непогрешимой: Жозефина Уиншоу-Ивз — единственное связующее звено между двумя убийствами. Но все ли так очевидно? А что, если оскорбления в ее адрес из уст скончавшихся комиков — отвлекающее совпадение, и только?

Но более всего его удручила мысль, что к этому преждевременному выводу он пришел, изменив собственной философии. Все, что он сделал до сих пор, — посмотрел три видео и отметил пересекающиеся детали. Разумеется, эти общие черты обладали значительным потенциалом, но вряд ли действия Натана можно было назвать исчерпывающими или скрупулезными. Разве не он стремился стать первым в Англии уголовным следователем-интеллектуалом? Разве не он был убежден в том, что любое преступление лучше всего раскрывать исходя из социального и политического контекста? Культурология и моральная философия зачастую указывают путь к разгадке с большей точностью, нежели отпечатки пальцев на оконной раме или следы, оставленные на садовой тропинке. Пора было засесть за чтение.

И на протяжении пяти дней констебль Пилбим почти не покидал своего кабинета.

Сперва он удивился тому, как мало написано работ по истории и философии юмора. Не считая немногочисленных и разрозненных комментариев Платона, Аристотеля и Цицерона, древние авторы высказывались на эту тему крайне скупо. В Англии первым серьезным исследователем юмора был Томас Гоббс, согласившийся с Рене Декартом в том, что смех основан на гордости, являясь агрессивным выражением превосходства над себе подобными. Иммануил Кант одним из первых предложил более разностороннюю теорию юмора: «смех — это эмоциональное состояние, возникающее при внезапной трансформации напряженного ожидания в ничто», и сопровождается оно «ощущением здоровой бодрости по той причине, что кишечник при смехе приходит в движение». Кьеркегор в целом согласился с предшественниками, подчеркнув, что комедия рождается из противоречия, хотя в данном случае это «безболезненное противоречие», тогда как трагедия основана на «противоречии страдания». Анри Бергсон, однако, вернулся к теории смеха как выражению превосходства и подправил ее, заявив, что мы смеемся над другими людьми, когда подмечаем в них «некую механистичность поведения там, где уместнее была бы чуткость восприятия, маневренность и гибкость мысли». Всего несколькими годами позже Фрейд опубликовал свой эпохальный труд «Остроумие и его отношение к бессознательному», выдвинув теорию, показавшуюся Натану наиболее развернутой и убедительной. По Фрейду выходило, что кульминационный момент шутки создает нечто вроде психического срезания углов, перебрасывая нас от одной идеи к другой по короткому и неожиданному пути, что позволяет «экономить психическую энергию», и сбереженная ментальная активность выплескивается в виде взрывного смеха.