Далия Софер - Сентябри Шираза

— Тебя тоже допрашивали? Что они тебе сказали?

— Они придут к вам с обыском, вот что они сказали, ханом, — хотят найти доказательства, что вы нарушаете закон. Сказали: пусть Амин-ага и кажется человеком добропорядочным, он наверняка участвовал в грязных делах и даже…

— В каких грязных делах?

— Не знаю. Они не сказали.

— Что еще?

Хабибе закусывает губу — у нее это обычно служит признаком неуверенности.

— Еще спрашивали, нравится ли мне быть прислугой.

— Что это за вопросы? Ты ведь не дашь им заморочить тебе голову, а, Хабибе?

— Нет, конечно. Вот только, ханом, сын говорит, у нас много несправедливостей, и надо бы тут нанести порядок.

— Вот как? Что, Мортаза тоже подался в революционеры?

— Ну… да. Он стал стражем исламской революции. Я не хотела вам говорить, боялась, вы огорчитесь… Но знаете, я вот слушаю сына и понимаю, что он верно говорит.

— И что же он верно говорит?

— Не хочу я вам этого говорить, ханом. Вам это не понравится.

— Ничего, говори.

— Только обещайте, что не рассердитесь.

— Обещаю.

— Сын говорит: так не годится — одни живут как шахи, другие — как крысы. И что богатые восхищаются Европой, Западом, диктуют всей стране, как надо одеваться, говорить, жить. А что, если нам нравится чадра и Коран? Что, если мы хотим слушать мулл, а не этого святого — как там его? — пытаясь вспомнить, Хабибе забарабанила пальцами по приборной доске. — Мортаза еще говорил, в Европе ему поклоняются… А, вспомнила! Сен-Лоран, кажется…

— Ив Сен-Лоран? — смеется Фарназ. — Так это же не святой, Хабибе. Это модельер. Просто его так зовут.

Хабибе вспыхивает. И отворачивается к окну.

— Вот видите, Фарназ-ханом, всякий раз вы меня унижаете.

— Совсем не унижаю. Но ты не понимаешь, о чем говоришь. Просто повторяешь всякий вздор. Этой марксистской тарабарщиной где только не увлекались. И всякий раз это оканчивалось плохо.

— Ханом, опять вы за свое!

Интересно, как долго в ней копилась обида? Фарназ думает: уж не Мортаза ли причастен к аресту мужа, а ведь Исаак несколько лет назад дал ему работу, сделал менеджером.

— Хабибе, ты, конечно, вольна думать, как хочешь, — говорит она. — Но прошу тебя: не забывай, что все эти годы мы с тобой дружили. Вместе путешествовали, вместе смеялись и, что самое важное, делились друг с другом бедами.

— Нет-нет, я не забуду. — Хабибе снова смотрит в окно, край чадры полощется на ветру, хлопает ее по лицу. — Но вот скажите, ханом, такой же я вам друг, как Курош Нассири и его жена? И потом, что и вообще о вас знаю? Может, я и знаю, что вы любите есть на завтрак, сколько кусочков сахара кладете в чай и даже — уж простите, — какого цвета наше белье. Но что я в самом деле о вас знаю? — Хабибе качает головой и понижает голос: — Нет, ханом. Вряд ли мы с вами дружили, это не дружба, что-то другое. Наверно, притерпелись друг к другу, попривыкли. Мы что звери в лесу — научились уживаться вместе.

До самого дома они молчат. На подъезде Фарназ чувствует, как сердце ее сжимается, и не только из-за разговора с Хабибе, но и оттого, что Исаак сидит в тюрьме самого строгого режима, и теперь ей это точно известно. У дома Фарназ останавливает машину позади старенького «рено» мужа — этой колымаги его молодости, с которой он не желает расстаться, — и понимает, что не любила Исаака так, как он того заслуживал. После стольких лет совместной жизни она стала видеть в нем человека сухого, надежного, предсказуемого и расчетливого — когда она выходила за Исаака, эти качества представлялись ей необходимыми, но потом именно эти самые качества, казалось ей, и выхолащивали все живое из их отношений. Так чего же она хотела? Останься Исаак поэтом и живи он в душной ширазской квартирке, кто бы согласился выйти за него? Уж точно не она.

Парвиз выходит из подземки, когда занятия в местной ешиве [14] Ешива ( иврит ) — религиозное училище. оканчиваются, и у краснокирпичного здания собираются по двое, по трое мальчишки и парни постарше в черных костюмах, с пейсами. Парвиз минует ешиву, жилые дома и магазины, где за стеклами витрин лучи солнца играют на серебристых бокалах и подсвечниках. Минуя шляпную мастерскую, он видит, как Залман Мендельсон с великим тщанием отпаривает черную шляпу — над ней клубится густой пар. Мистер Мендельсон поднимает голову, жестом руки приглашает Парвиза зайти.

Мастерская тесная, в ней тепло, вдоль стен тянутся полки, на них разложены шляпы, одна на другой. Последнее время Парвиз избегал хозяина квартиры, даже переходил на другую сторону улицы, когда ему случалось идти мимо мастерской. Но сегодня забыл свернуть, так был поглощен мыслями о споре — как относиться к убийству египетского президента Анвара Садата, — свидетелем которого стал. С месяц назад, услышав об убийстве, Парвиз поразился: человека убили только за то, что он решил помириться с соседями. Такую глубокую ненависть не избыть никакими пожатиями и соглашениями, подумалось ему.