Ивайло Петров - Облава на волков

В ноябре дожди кончились, и Марчо уехал в Софию. Он хотел попробовать, не удастся ли ему каким-нибудь образом сдать экзамены за очередной семестр без справки о благонадежности, — кое-кто из студентов как будто учился и без справки. Если ничего не выйдет, на праздники он вернется в село. Дней через десять от него пришло письмо. Он писал, что остановился на прежней квартире, ходит на лекции и надеется, что кто-нибудь из профессоров ему поможет. Через неделю пришло еще одно письмо. Он просил отца не посылать больше денег. На лекциях, мол, повторяют то, что проходили в первые три года, он может их посещать только два раза в неделю, а в остальное время он служит в одном учреждении и получает зарплату. «Да и в селе до весны мне делать нечего, двоих работников там достаточно», — писал Марчо. Марчо писал об этом как бы между прочим, но Киро остановился на этом предложении, прочитал его несколько раз и дал письмо Анё, чтоб он его тоже прочел.

— Что Марчо хочет этим сказать?

— Да ничего особенного, — сказал Анё. — Насколько я понимаю, хочет сказать, что если в университете у него ничего не получится, он будет там работать, чтоб не терять времени…

— Так-то оно так…

Киро очень хорошо понял, на что намекает Марчо, и все-таки захотел услышать мнение младшего сына, чтобы увериться окончательно. Марчо писал регулярно, каждые десять дней, но об университете не упоминал, хотя отец спрашивал его о нем в каждом письме. Так все и шло до первого дня весны. Семья пообедала, и когда тетушка Танка убрала со стола, Киро сказал сыну:

— Ну-ка, дай мне лист бумаги, тащи чернильницу! Пришло время и нам заплясать под ихнюю дудку.

Тетушка Танка, направившаяся было к дверям, на мгновение остановилась и потом вышла из комнаты. Кровь прилила к ее лицу, но она даже не повернулась к мужу — хотела показать, будто не придает значения тому, на что он решился. Анё давно ждал этой минуты, но и он держался так, как будто отец собирается проделать нечто вполне обычное. Он положил на стол бумагу, поставил чернильницу и пошутил:

— Батя, давай я напишу. А то смотрю, у тебя руки дрожат, еще опрокинешь чернильницу, как прошлый раз.

— Хочешь сказать, что меня снова лукавый попутает и я пойду себя живьем в землю закапывать? — засмеялся Киро. — Нет уж, больше этого не будет. Наш надел и так уж целый год как в кооперативное поле вошел, а от этих чужих тридцати декаров все равно толку мало. Прошлый раз я чернильницу опрокинул, потому что обиделся. Сволота эта, Стоян Кралев при всем честном народе меня по-матушке послал, так у меня аж в глазах потемнело. Оно конечно, не только из-за его мата я с катушек сошел. Как бы я вам это ни объяснял, вы все равно не поймете. Потому я с вами не больно про это и разговаривал. Вам земля ваша хоть и дорога, но душой вы к ней не прикипели. Вам другое в жизни интересно, другое нужно. Мы уж с вами толковали о том, что, с той поры как мир стоит, в первый раз частная собственность становится общей. Нет, было такое время еще при первобытнообщинном строе. Так вы с братом его называли? Только было это миллионы лет назад, значит, все равно что и не было. Значит, в первый раз человек должен отказываться от своего. Все должны стать равными и все — хорошими. Я давно уже думаю над тем, как же связаны равенство и добро. Есть люди бедные и добрые. Есть богатые и злые. Значит, добро зависит не от того, у кого сколько рубашек, а от чего-то другого. Теперь вот приказывают людям, чтоб они с сегодняшнего дня все стали равные, прикажут, значит, и чтоб стали хорошими. Эх, кабы и вправду стали! И вот я о чем еще думаю. Что для человека — добро, и всегда ли добрый, хороший человек нужен и полезен другим. Вот какие мысли в голове у меня бродят, и запутался я в них, как муха в паутине, мозгов не хватает разобраться. Ну да ладно — бери ручку и пиши! Отступать некуда, а коли так — вперед. Против рожна не попрешь.

Вот что неделей позже писал Анё брату:

«Сегодня мы обвели лошадей, волов и овец на общий скотный двор. Отца назначили бригадиром животноводческой бригады. С первого же дня — начальник. Я его поздравил, а он посмеивается и говорит, что, раз дело так пошло, на будущий год он и председателем хозяйства может стать. Прежде чем отнести заявление, он велел маме вылить ему под ноги ковш воды, чтобы, значит, новое дело спорилось, мама заругалась, тогда он сам плеснул воды и пошел в контору ТКЗХ. Ты б только послушал, как он подшучивал над всеми и над собой, как он расфилософствовался перед тем, как стать кооператором. Говорил об истории общества, о библейских легендах и о многом другом. Когда мы увидимся, я расскажу тебе обо всем более подробно, а сейчас замечу только, что мы плохо знали отца. Я подозреваю, что все, о чем говорили ты, я и Димчо в его присутствии, он просто впитывал так, как впитывают дети разговоры взрослых. Еще я подозреваю, что он тайком почитывает наши учебники и книги. Меня беспокоит, что этот «интеллектуальный» всплеск, как и стремление шутить надо всем, чего раньше никогда не было, — проявление сильного душевного возбуждения, которое он пытается скрыть. Поэтому я стараюсь не оставлять его одного. Позавчера устроили собрание по приему новых членов. Оказалось, что все двадцать с лишком семей, до сих пор не вступавших в кооператив, как только узнали, что наш батя становится кооператором, тут же тоже подали заявления. Я пошел к клубу, но в зал не заходил. Около часа вертелся возле клуба, а как только собрание кончилось, вперед бати побежал домой. Мне хотелось посмотреть, как он будет держаться, что скажет. Сели ужинать, говорили о разных разностях, а о ТКЗХ — ни слова. Только после ужина он сказал матери, что с завтрашнего дня будем ходить на общую ниву с песнями и с песнями возвращаться.