Альберто Моравиа - Чочара

Филиппо и все мы после тощ, что рассказал Тонто, некоторое время молчали, может, потому, что в его рассказе упоминалась такая вещь, как облава: правда, слухи об облавах доходили до нас и раньше, но никогда еще никто не говорил нам об этом так ясно и спокойно, словно о чем-то вполне естественном. Наконец Филиппо набрался смелости и спросил, что это за облавы. Тонто с безразличным видом ответил:

— Немцы рыщут повсюду со своими грузовиками и забирают всех мужчин, затем отправляют их на фронт, в район Кассино или Гаэты, строить оборонительные сооружения.

— А как там с нашими обращаются?

Тонто пожал плечами:

— Живут в бараках, много работают, мало едят. Знаете сами, как немцы обращаются…

Снова воцарилось молчание, но Филиппо не отставал:

— Ладно, они забирают жителей из деревень на равнине, но не увозят же они беженцев, которые живут в горах?

Тонто вновь пожал плечами:

— Не доверяйтесь немцам. Они поступают так, как едят артишоки: объедают один за другим все листочки… сейчас пришла очередь тех, кто живет на равнине, потом придет черед тех, кто живет в горах.

Теперь никто уже не думал о Северино, всем стало страшно, и каждый думал лишь о себе. Филиппо спросил:

— А откуда ты все это знаешь?

Тонто ответил:

— Знаю потому, что мне целыми днями приходится иметь дело с немцами… Слушайте меня: или вступайте в милицию, как мы, или же вот мой вам совет — получше спрячьтесь… да только как следует, иначе немцы одного за другим выловят вас всех.

Затем он нам кое-что пояснил: сперва немцы производят облавы на равнине и увозят на своих грузовиках всех трудоспособных мужчин, затем они поднимаются в горы и действуют таким образом: спозаранок, пока еще темно, на вершину горы поднимается рота солдат, а потом, когда наступает час облавы, примерно около полудня, они спускаются и рассеиваются по всей горе, так что все, кто находится, как, допустим, мы, посередке, оказываются пойманными, будто мелкая рыбешка в огромную сеть.

— У них все продумано, — заметил здесь кто-то голосом, дрожащим от страха.

Теперь Тонто приободрился, и к нему почти вернулась его обычная наглость. Он даже попытался содрать взятку с Филиппо, который, как он знал, был здесь наиболее денежным человеком.

— Однако, если мы с тобой столкуемся, я смогу замолвить словечко за твоего сына перед немецким капитаном — я его хорошо знаю.

Филиппо был в таком ужасе, что, может, и согласился бы обсудить с Тонто его предложение, но внезапно к Тонто подошел Микеле и резко сказал ему:

— Чего ты, собственно говоря, ждешь? Тебе здесь больше нечего делать.

Все мы онемели от удивления, тем более что у Тонто была винтовка и ручные гранаты, а Микеле был совсем безоружным. Но на Тонто, не знаю уж почему, подействовал тон Микеле. Он довольно нерешительно проговорил:

— Ну, раз так, выпутывайтесь сами… я ухожу.

Затем Тонто встал и вышел из домика.

Все вышли вслед за ним, а Микеле, прежде чем он скрылся из виду, крикнул ему, подойдя к краю «мачеры»:

— А ты вместо того, чтобы шляться, предлагая свои услуги, лучше подумай о себе самом… не сегодня-завтра немцы отнимут у тебя твое ружье и пошлют работать, как Северино.

Тонто обернулся и сделал пальцами рожки от дурного глаза. Больше никогда мы его не видели.

После ухода Тонто мы с Микеле направились домой. Розетта и я обсуждали случившееся, жалея беднягу Северино, который сначала лишился своих тканей, а потом и свободы. Микеле шел, опустив голову, и сумрачно молчал. Вдруг он пожал плечами и сказал:

— Так ему и надо.

Я возмутилась:

— Как ты можешь такое говорить? Этот несчастный остался нищим, а теперь, может статься, его там угробят.

Помолчал он сначала, потом, пройдя немного, почти закричал:

— Пока все не потеряют, ничего они не поймут!.. Все. Они должны все потерять, страдать и плакать кровавыми слезами… только тогда это их научит чему-нибудь.

Я возразила:

— Но Северино ведь не за наживой гнался… Ради своей семьи он старался.

Рассмеялся Микеле злым, горьким смехом.

— Ради семьи!.. Обычное оправдание для всех подлостей «в этой стране»! Ну что ж, тем хуже для семьи.

У Микеле, раз уж о нем зашла речь, в самом деле был своеобразный характер. Дня через два после окончательного исчезновения Северино, разговаривая с ним о всякой всячине, я сказала, что теперь зимой рано темнеет и прямо не знаешь, как убить время. На это Микеле ответил, что если бы мы хотели, он мог бы почитать нам что-нибудь вслух. С радостью мы согласились, хотя у нас не было, как вы, наверно, сами понимаете, привычки к чтению; однако в те дни и книги могли быть развлечением. Помнится мне, я, думая, что он собирается нам читать роман какой-нибудь, сказала ему: