Джон О'Хара - Жажда жить

Стук офицерских башмаков на толстой подошве возвестил о появлении Джека Холлистера, дверь которому открыли его восьмилетний сын Артур Джеймс Холлистер-второй и его сестра, шестилетняя Джоан. Жена окликнула откуда-то из глубины дома:

— Это ты, Джек? А я и не слышала, как машина подъехала.

— Я на трамвае, — пояснил Холлистер.

— Ужин будет готов с минуты на минуту.

— Отвалиться не успеешь, — подхватил Артур Джеймс-второй. Они с сестрой расцеловали отца.

— Оглянуться не успеешь, — поправил его отец. Он повесил плащ и пиджак на вешалку и закатал рукава рубашки.

— Руки мыли?

Сын с готовностью протянул ладони, вслед за ним и дочь.

— Молодцы. Теперь моя очередь. — Холлистер прошел наверх, поплескался в ванной и спустился к вечерней трапезе, которую в Норсенд-Парке называли обедом, отчасти из-за того, что постоянно приходилось сталкиваться с тем, что горничные, охотно помогающие приготовить еду и накрыть на стол, слова «ужин» избегали из страха, что их заставят работать допоздна.

Холлистер и дети стояли за спинками стульев, ожидая, пока жена и мать не поцелует Холлистера и не сядет первой. Сразу за ней следовала Нэнси, горничная.

— Добрый вечер, Нэнси, — сказал Холлистер.

— Здрасьте. — Нэнси поставила на стол картофельное пюре и морковь со сливками, затем вышла, вернулась с телячьей печенкой и беконом, далее принесла большой кувшин молока и удалилась на кухню, чтобы уже не возвращаться в столовую, пока не позовут. В семье была традиция молчать, пока Нэнси не накроет на стол.

— Хлеба передай, пожалуйста, — попросил Холлистер.

— Эй, приятель, передай папе хлеба, — повторила Джоан.

— Наш приятель, по-моему, в коме, — улыбнулся Холлистер.

— Просто задумался, — сказал мальчик.

— Устал, ничего удивительного, — вмешалась мать. — Вернулся из школы, проглотил стакан молока с тостом, и только мы его и видели до самого ужина.

— И где же ты был? — осведомился Холлистер.

— Спорим, я знаю где, — похвастала Джоан.

— Ничего ты не знаешь! Только думаешь, что знаешь, а на самом деле нет. Ты думаешь, что знаешь все, а на самом деле не знаешь ничего.

— Ладно, так где ты был? — повторил Холлистер.

— Гулял.

— Это не новость. Мама только что сказала. Где гулял?

— На Тринадцатой.

— И что же ты весь день там делал, и кто тебе разрешил туда идти?

— Просто пошел. Мне никто не запрещал.

— Что же, ты хочешь сказать, что мы с мамой должны перечислить названия всех мест, куда тебе нельзя ходить? Это, знаешь ли, целая книга получится. Думаешь, ты способен запомнить все названия из городского справочника?

— Нет.

— Вот и я нет. А вот запомнить, куда ходить можно, легче, верно?

— Да.

— Да? Что ж, проверим твою память. Так куда же тебе разрешается ходить?

— В Норсенд-Парк.

— Правильно. А Тринадцатая улица разве в Норсенд-Парке находится?

— Не совсем.

— Не совсем! — так и поперхнулась Джоан. — Ха-ха. Да она в миле отсюда.

— Ничего не в миле, гораздо ближе, — запротестовал мальчик.

— Да, пожалуй, около мили будет, — заметил Холлистер.

— Джоан, еще морковь, пока не остыла, — вмешалась мать. — Давай, пюре положу, хотя морковь в креме, она и так не жесткая.

— Если ты ушел из Норсенд-Парка, не важно, миля это или два дюйма. Ты нарушил запрет.

— Прости. Я не хотел ничего нарушать. Все пошли, и я пошел.

— На Тринадцатую улицу. Зачем? Что же там такого происходило, что все пошли поглазеть? Я лично в редакции ничего не слышал. Может, в газете стоит об этом написать?

— Взрывали. Динамитом! — выпалил мальчик.

— О Господи! — задохнулся Холлистер.

— Джек! Не надо! — умоляюще воскликнула его жена.

— Прощу прощения. Видишь, приятель, к чему ты меня вынудил? Ты заставил меня сделать то, о чем я жалею. Ладно, так кто там и что взрывал?

— Деревья. Там, где этот дом с призраками стоит. Они ночами бродят, и все в городе говорят: дом с провидениями…

— С привидениями. При-ви-дения, — поправил сына Холлистер. — Не провидения, а привидения. Ты о доме старого Ротермеля?

— Ага. Они повалили его, доски куда-то утащили, порубили деревья и кирпичный забор тоже разбили.

— В пни, что ли, закладывали динамит? — допытывался Холлистер.

— Ага.

— Не «ага», а «да, папа».

— Да, папа. Один дядька как сунет палку в ящик и — БАМ! БАМ-М! БАМ-М! Все вдребезги, все поднялось в воздух, комья земли прямо в небо летели, пыль столбом, ничего не видно, а дядька стоит, заткнув уши. Да и все вокруг. Все уши зажали. Я сначала — нет, а потом, ну прям ничего не слышно, только ба-бах, ба-бах, ба-бах!