Джон О'Хара - Жажда жить

На следующее заседание в «Погребок» его уже пригласили, и хотя приглашение было передано по телефону, звучало оно как вызов на большой дипломатический прием: «Чарли, будьте завтра в „Погребке“ к двенадцати тридцати. И не надо надевать военную форму». Все. Собеседник не представился, да и не было в том нужды. Оделся Чарли, как всегда, весьма опрятно, в полуофициальном стиле. Темно-серый костюм из плотной камвольной ткани, пиджак с тремя пуговицами, мягкий белый воротничок, скромная рубашка в полоску, кожаные, с восемью дырочками для шнурков туфли на высоком каблуке и узкими носами, купленные еще во времена призыва в армию, когда офицеры носили кожаные краги. Их Чарли начистил с особым тщанием. На нем была новая бежевая шляпа от Крофута-Кнаппа, с глубоким вырезом посередине тульи. На поясе покачивались золотые часы с цепочкой, пропущенной через верхние карманы жилета, а в качестве украшения он нацепил старый значок студенческого общества «Сигма ню». Чарли настолько стремился придать себе цивильный вид, что даже не прицепил к лацкану пиджака форменную пуговицу 28-й дивизии, в которой служил в годы войны.

Приглашение уже само по себе было лестно; точно назначенное время возбуждало. Даже Луиза не знала, что раньше никто не удостаивался чести сидеть за одним столом с парнями. То есть на свои заседания парни приглашали, кого им надо, почти каждую неделю, но не разделить трапезу.

На обед подали кислую капусту, свинину, картофельное пюре, пельмени, затем печеные яблоки и кофе. После того как убрали грязную посуду, на столе появился большой кувшин с пивом и туферсы — укороченные сигары. Во время обеда не вели серьезных разговоров — эти господа были серьезными едоками. После того как бокалы были наполнены и сигары зажжены, главный парень прикрыл на несколько секунд глаза, затем поднял веки и пристально посмотрел на Чарли.

— Мэром хотите быть? — отрывисто спросил он.

На отставку Джорджа Уолтауэра Форт-Пенн отреагировал без священного ужаса, но с некоторым изумлением. В барах и парикмахерских, клубах и трамваях, пошивочных мастерских, публичных домах, табачных лавках, словом, там, где люди встречались друг с другом и толковали о политике, считалось само собой разумеющимся, что кресло мэра навсегда зарезервировано за Джорджем Уолтауэром и что это единственное в покончившем с войной, но все еще задерганном мире, о чем можно не беспокоиться. Мэр? Ну да, у нас есть мэр. Джордж Уолтауэр. У нас есть река Несквехела и Джордж Уолтауэр.

Но когда стало известно, что парни собираются обойтись и уже обходятся без Джорджа, он в одночасье сделался фигурой весьма непопулярной. В заявлении Джорджа говорилось: «Я решил посвятить себя семейной жизни и врачебной практике и более не собираюсь сколько-нибудь активно заниматься политикой». От традиционного заявления, в котором говорилось бы, что Джордж всегда в распоряжении своей партии и преемника на посту мэра, он воздержался, в результате чего парни сразу же распустили слух, будто с ним оказалось невозможно сговориться о поддержке сильного кандидата — вчерашнего фронтовика. Согласно этому слуху, Джордж будто бы заявил, что военная служба — это еще не основание, чтобы претендовать на участие в публичной политике, и что человек, прослуживший два года в армии, не подходит для работы в совете. Попытки Джорджа опровергнуть эту клевету подействовали разве что на его ближайших друзей, и в мае, когда демобилизовали большинство офицеров 28-й дивизии, небольшая группа мужчин и подростков справили нужду на крыльцо у входа в дом Джорджа. «Эй, Джорджи, ты, говорят, горох лущить собрался, — крикнул кто-то из собравшихся. — Неужели подходишь?»

Парни выждали несколько дней, давая городу возможность переварить запущенный ими слух, так чтобы он плотно вошел в сознание, а затем, через комитет графства, объявили, что, откликаясь на настроения и мнения демобилизованных фронтовиков, а также гражданского населения, партия выдвигает на пост мэра кандидатуру героя войны, испытанного работника на ниве общественных интересов, уроженца Форт-Пенна, отца двух детей и истинного представителя народа. Никому и в голову не пришло, что Джордж может умереть или сдаться, потому никто и не выказал к этой должности интереса, достаточного для того, чтобы привлечь внимание к собственной персоне; соответственно конкурентов у Чарли Джея так и не оказалось, за исключением демократов. Но с демократами не стоило и считаться. Среднестатистический избиратель в городе и графстве винил демократов в том, что это они впутали страну в войну с Фатерляндом, каковым для многих и многих оставалась здесь Германия; к тому же Форт-Пенн был «железнодорожным городом», а слишком сложная система управления железными дорогами со стороны правительственных учреждений представляла собой угрозу для чистого железнодорожного сознания, каковое, собственно, в иных, более изощренных аргументах, не нуждалось. Учитывая эти благоприятствующие факторы, Чарли, можно считать, был приведен к присяге в тот самый день, когда комитет объявил о своем решении. И лишь одно обстоятельство выступало против нового кандидата, хотя его было недостаточно, чтобы воспрепятствовать избранию, — люди не любили Чарли.