Джон О'Хара - Жажда жить

— Только в качестве слушателя, — заметила Конни.

— Ничего подобного! Ты хотела, чтобы я говорила и говорила о нем — пока не выговорюсь.

— Вовсе нет. С чего ты взяла?

— Объяснить не могу, но ощущение именно такое, — упрямо повторила Грейс.

— В таком случае ты заблуждаешься и, ради Бога, не заставляй меня каяться в том, что я что-то сделала неправильно.

— Прости, пожалуйста, Конни, я не имела в виду ничего такого. Ты просто не так меня поняла. Если я в чем тебя и упрекала, то только в том, что ты не хочешь признать, что сознательно хотела этого, хотя на самом деле хотела.

— Может, расшифруешь? — попросила Конни.

— Мне показалось, что ты по-доброму меня выслушивала, все время заставляя говорить о Сидни, чтобы я таким образом как-то избавилась от тоски по нему.

— Ах вот ты о чем, — протянула Конни. — Что ж, в этом есть доля истины. Но я вовсе не пыталась заставить тебя забыть о нем.

Обе сердито посмотрели друг на друга.

— Не веришь? — спросила Конни.

— Хотела бы я иметь возможность сказать… — Грейс покачала головой.

— Говорить ты можешь все, что угодно.

— Ну вот, теперь ты злишься.

— В таком случае договаривай, — отрывисто бросила Конни.

— Ну-у… Мне действительно кажется, что благодаря тебе я теперь иначе переживаю смерть Сидни. По крайней мере — отчасти.

— Ты что же, хочешь сказать, что я… э-э… тебя загипнотизировала?

— Нет, ну конечно, нет, что за чушь.

— Гипноз — это не чушь. Только, видишь ли, я-то не гипнотизер, который использует свои загадочные способности для воздействия на твой детский ум.

— И все же воздействие. Мне кажется, ты начинаешь воздействовать на меня, только когда я говорю, что ты воспринимаешь мои слова как обиду. Но я совершенно не хочу тебя обижать, — путано пояснила Грейс.

Конни помолчала и вернулась к шитью. Она чувствовала на себе взгляд Грейс.

— Берись-ка за работу.

— Но ты не сердишься на меня?

— Нет, хотя, боюсь, могу и рассердиться.

— Почему?

— Потому что я решила уехать домой сегодня же вечером.

— Стало быть, все же сердишься, — вздохнула Грейс.

— Нет, но рассержусь, если ты поднимаешь шум по этому поводу. Ты прекрасно понимаешь, что я не могу здесь оставаться вечно, да и тебе пора, как бы это сказать, избавиться от костылей.

— Ты для меня не костыли, ты моя лучшая подруга.

— В таком случае, как твоя лучшая подруга — а я знаю, что я лучшая подруга, — словом, лучшее, что я сейчас могу для тебя сделать, — оставить свою опеку и предоставить возможность жить по-своему. Я избавляю тебя от своего присутствия. Думаю также, что тебе следует на некоторое время отпустить миссис Баркер, пусть отдохнет, и у тебя будет столько дел, что просто не останется времени думать о себе. Надо подготовиться к возвращению в город, к предстоящей зиме, переделать кучу дел, связанных с войной. Купи себе новые платья, почаще ходи к парикмахеру.

— А ты можешь дать мне честное слово, — неуверенно сказала Грейс, — что не злишься на меня?

— Честное слово.

— Тогда ладно. Только позволь мне отвезти тебя в город.

— Нет. Я одолжу у тебя «мерсер», завтра вернусь, и тогда мы отправимся вместе, поездим по магазинам.

— О, Конни… Что бы ты хотела получить на Рождество? Я понимаю, до праздников еще далеко, но в этом году мне хотелось бы подарить тебе что-то особенное.

— Слушай, Грейс, тебе никогда не приходило в голову, что если я помогаю тебе, то это потому, что мне нравится?

— Да, но ты не даешь мне возможности сделать что-то и для тебя.

— Может, я хорошая хозяйка, но плохая гостья. Ладно, пошла. Я плохая гостья, потому что вместо того, чтобы самой собраться, хочу попросить о помощи Джули. Сиди на месте, не прощайся, словом, ничего не надо. Я заеду за тобой завтра, в половине десятого утра. А пока я всего лишь еду к себе домой.

Конни вернулась домой, заперлась у себя в комнате и принялась налегать на виски с содовой и пила до тех пор, пока не погрузилась в глубокую дрему.

В Форт-Пенне стало обыкновением каждые два года избирать мэром Джорджа У. Уолтауэра. Традиция восходит к 1905 году, когда Джордж, симпатичный и уже вполне преуспевающий дантист сорока двух лет от роду, вдруг подумал о себе в исторической перспективе: он появился на свет в полдень, 3 июля 1863 года, как раз тогда, когда Джордж Гордон Мид отразил наступление Джорджа Эдварда Пикетта [20] Военачальники соответственно союзной армии и армии конфедератов в годы Гражданской войны. — Примеч. пер. . Младенец Уолтауэр был назван Джорджем по настоянию своей патриотически настроенной матери, хотя она подразумевала вовсе не Мида, а Джорджа Вашингтона, тем более что сын родился накануне 4 июля [21] День независимости США. — Примеч. пер. . «В тот день, когда я родился, — часто повторял Джордж Уолтауэр, — до жителей Форт-Пенна доносилась канонада из Геттисберга, от самого Геттисберга, думаю, и я ее слышал, хотя, — добавлял он, лукаво подмигивая, — вряд ли мог бы описать ее звуки. Скорее всего это был звук пушечных выстрелов». Жители Форт-Пенна давно уже не сомневались, что артиллерию Геттисберга было слышно в их городе; ведь если уж жители Гиббсвилла, который находится еще на пятьдесят миль дальше от Геттисберга (всего, стало быть, в восьмидесяти пяти милях), слышали перестрелку, то, конечно, утром и днем третьего числа июля месяца в Форт-Пенне было жарко. У Брока Колдуэлла не прибавилось друзей, когда он заявил, что в результате предпринятых им разысканий выяснилось, что знатоки (имен их он не назвал) единодушно утверждают, что у конфедератов было всего лишь сто сорок орудий, у северян — семьдесят семь, и даже если все двести семнадцать пушек, какие были в ходу во времена Гражданской войны, выстрелили разом, сомнительно, что звуки канонады донеслись бы до Форт-Пенна. Скорее всего Брок заблуждался, и в узком кругу он это признавал, но там же — а это был круг членов клуба — он открыто заявлял, что Джордж Уолтауэр ему надоел и разыскником-скептиком его как раз сделали бесконечные повторы одной и той же легенды.