Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

— Ленч за мой счет, Джеймс, — прошептала Пенелопа, беря молодого человека за руку. — Заказывай, что хочешь.

— Меня зовут Джейк. — Юноша почесал затылок под бейсболкой.

— Что хочешь, лапуля, ты это заработал. — Пенелопа затянулась.

Как персональный профессор Сексуальных Исследований, Пенелопа читала популярнейший курс: «От лорда Рочестера [117]к Ларри Флинту: культурология траха», который сопровождался показами порнофильмов и выступлениями приглашенной порнозвезды, чье влагалище студентам предлагалось изучать в лупу. Список рекомендованной литературы включал высоколобую теорию и засаленные «Хастлеры» и «Oui» из аспирантской библиотеки; всячески приветствовалась мастурбация во время чтения и на занятиях, если они достаточно возбудят. Курс привлекал больше студентов, чем «Введение в химию», и в самой большой университетской аудитории обычно не хватало сидячих мест. Только здесь можно было увидеть разом столько восторженных юных лесбиянок и преисполненных благоговейного ужаса общежитских парней. Каждый семестр, перепробовав аспиранток, которые вели у нее дискуссионные группы — «мои сучки», называла их Пенелопа, — профессор начинала перебирать студентов, одного за другим, чередуя полы. «Мое сексуальное предпочтение — первокурсники», — объявила как-то она. Один бедолага имел опрометчивость пожаловаться; на университетской комиссии по сексуальным домогательствам Пенелопа произнесла пламенную речь об эротике в педагогике.

— Учить — значит соблазнять, — провозгласила она и закончила тем, что, поскольку сексуальные домогательства — орудие подавления женщин, ни к одной женщине это обвинение не применимо.

— А разве я не женщина? — воскликнула она, теребя бретельку кожаного бюстье.

Председательница комиссии, пятидесятилетняя краснеющая матрона с кафедры латинского языка, объявила вопрос исчерпанным.

Сейчас Пенелопа отвела запястье и мастерски выпустила струю дыма точно в Нельсона. «Мне надо пересесть на соседний стул, — подумал он, — подальше от этой выхлопной трубы».

— Кого Антони думает взять на поэтическую вакансию? — спросила Пенелопа.

Нельсон, уже начавший привставать, замер в полудюйме от сиденья. Поэтическая вакансия была его вакансия. Точнее, он за нее отвечал. Еще точнее, он был в комиссии по замещению вакансии, освободившейся после… после ушедшего поэта.

— Поэтическая вакансия? — переспросила Миранда манерным актерским голосом. — Какая поэтическая вакансия?

Нельсон опустился на место и бросил взгляд на соседний стол. Миранда встряхивала салфетку. Пенелопа с неожиданной силой кашляла в кулак. Студент, сдвинув на затылок бейсболку и уронив челюсть, смотрел на Пенелопу. «Если я пересяду, — подумал Нельсон, — 196 станет понятно, что я слушаю».

Пенелопа продолжала кашлять, и студент робко похлопал ее по спине.

— Не сейчас, Джейсон, — рявкнула Пенелопа, сразу переставая кашлять. Она затушила сигарету и зажгла новую. — Неужели ты не можешь думать ни о чем другом, ненасытный?

— Я — Джейк, — сказал он.

Тут подошла официантка. Пенелопа встрепенулась и принялась выпытывать, сколько именно растительных масел и жира содержит каждый салат. Миранда заказала клубный сандвич, а студент — похлебку из мидий с овощами.

Нельсон воспользовался передышкой, чтобы два раза откусить бургер и проглотить пару ломтиков картошки. Первый жар уже вышел из мяса, картошка была чуть холоднее, чем он любил. «Однако, — думал он, жуя, — лучше не подавать виду, что я слушаю разговор».

— Антони решил не зацикливаться на одной специальности? — тихо спросила Пенелопа, когда официантка отошла.

— М-м. — Миранда расправила салфетку на коленях.

— И слава Богу. Меньше всего факультету нужен еще один поэт.

Струйка едкого дыма проплыла между носом Нельсона и бургером.

Он всерьез взялся за работу по подбору кандидатов и вот уже три недели каждый вечер внимательно читал присланные досье. Складывалось впечатление, что каждый поэт в Северной Америке подал заявку: поэты традиционной, нетрадиционной и смешанной сексуальной ориентации, поэты мужчины, женщины и транссексуалы, поэты любого возраста, расовой и религиозной принадлежности, а также страны рождения; поэты, гремящие на всю Америку, поэты, не опубликовавшие ни строчки с 1973 года, двадцатидвухлетние поэты, еще не получившие степени. Досье пестрели пожелтевшими газетными вырезками, на которых, как доисторические насекомые в янтаре, сохранились молодые люди с кустистыми бачками и девушки с перманентом в стариковских очках. Были скрепленные степлером брошюрки, ротапринтные буклеты, ксерокопии с захолустных журнальчиков. Были сонеты, баллады, героические куплеты, верлибры, конкретная поэзия, силлабические вирши, вилланеллы, доггерели, альбы, оды и палиноды, секстины большие и малые и даже одна эпико-философическая поэма на дереве. В близкородственном мире университетских поэтов одни кандидаты писали рекомендации другим, излагая взаимоисключающие хвалы и уничтожая друг друга, как материя и антиматерия. Каждый из соискателей, как выяснилось, получил хотя бы одну награду, от Йельской премии молодым поэтам до победы в конкурсе на приз крохотного магазинчика в Оклахоме, где лауреату вручали четыре экземпляра поданных стихов и подарочный сертификат на два лица в «Международную блинную».