Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

Тут демоны с визгом устремились вниз, скача с шестеренки на шестеренку и раскачиваясь на гирях. Они запрыгали на тлеющих досках, терзая Нельсона когтями, впиваясь острыми зубами в икры; они с хохотом плясали на груди, пронзительно выкрикивая его имя. Один впился зубами в член и замотал головой, как голодный пес. Изувеченная рука полыхнула болью, словно факел. Нельсон взмолился о милосердии, захлебываясь едким дымом.

— Нет! — огромным колоколом загремел другой голос, мощный и чистый; бледная рука с длинными пальцами прошла над Нельсоном, сгоняя хохочущих демонов с его груди.

— Нет! — гулко повторил колокольный глас. — Нет! — еще десять раз кряду, и рука стряхнула остальных демонов с чресел и ног Нельсона — прочь в клубящийся мрак.

Нельсон почувствовал, что его голову приподняли и положили на колени. Две руки перевязывали его изувеченную кисть длинной полоской прохладной ткани. Вопреки всему, вопреки чудовищному, жгучему раскаянию, боль в руке потихоньку убывала. Он поднял взгляд и увидел склоненное над собой лицо — длинное, узкое, без глаз, носа, рта; только сияющий серебристый овал.

— Я сплю? — простонал Нельсон, и его глаза наконец наполнились прохладными слезами. — Пожалуйста, скажите, что я сплю.

— Мы созданы из вещества того же, что наши сны, — произнес голос, — и сном окружена вся наша маленькая жизнь.

— Что? — переспросил Нельсон.

Фигура длинными пальцами погладила ему веки, закрывая глаза.

— Ничто человеческое мне не чуждо [176], — сказал голос.

Алое зарево поблекло; трескучие доски встали на место, воздух посвежел. Дышать стало легче. Вверху мерно щелкал огромный часовой механизм: толстые зубья исполинских шестерен сходились, огромные цилиндрические гири рывками поднимались и опускались на цепях, тяжелый маятник медленно раскачивался — тик-так, тик-так над неспокойной головой Нельсона Гумбольдта.

Когда он открыл глаза, то первым делом увидел над собой бледное узкое лицо Виктории Викторинис.

— Нет! — заорал Нельсон и попытался закрыть лицо руками. Что-то холодное и жесткое удержало его запястье.

— Перестаньте, Нельсон. Откройте глаза. Нельсон приоткрыл одно веко. Над ним склонилась

Виктория, бледная, с ввалившимися щеками. Она была без темных очков, обычно ледяные глаза покраснели, в них сквозила усталость. Виктория подняла левую руку — правая рука Нельсона потянулась за ней.

— Видите?

Он открыл второй глаз. Они с Викторией были скованы серебристыми наручниками. Его правую руку плотно перетягивал шарф или большой носовой платок. Там, где когда-то был указательный палец, ткань пропиталась кровью.

— О Господи! — выдохнул Нельсон.

— Можете сесть? — спросила Викторинис, заглядывая ему в глаза.

Нельсон приподнял голову. Он лежал на холодном дощатом полу. К своему облегчению, он увидел, что одет и обут. Виктория сидела рядом по-турецки, положив свою левую руку рядом с его правой. Она выглядела против обыкновения растрепанной, стриженые волосы топорщились, под глазами чернели мешки. На ней была шелковая, застегнутая до горла пижама.

— Попробую.

Викторинис неловко поддержала его левой рукой, и Нельсон сел, прислонившись спиной к грубой кирпичной кладке. Все тело, особенно ноги, словно налились свинцом. Изувеченная рука пульсировала. Горло пересохла и саднило, как от наждака, очень хотелось есть. Еще немного выпрямившись, он огляделся.

Они с Викторинис были в большом квадратном высоком помещении с дощатым полом и темными кирпичными стенами, одну из которых занимал огромный светящийся циферблат. Цифры на нем шли в обратном порядке; казалось, стрелки только что миновали двенадцать. По окружности циферблат освещали неоновые лампы, расположенные, впрочем, снаружи, так что в комнате царил голубоватый полумрак. Механизм — на удивление компактное собрание бронзовых маховиков и шестеренок — ритмично пощелкивал. По одну сторону от часов висели на толстых брусьях пять колоколов — один большой и четыре поменьше, в порядке убывания размеров.

— Так это все еще ад? — прошептал Нельсон, чувствуя резь в горле. — Я по-прежнему в аду…

— Мы в часовой башне. — Голос Виктории тоже звучал хрипло. — Я здесь уже несколько дней. — Она пробей жала пальцем по взъерошенным волосам. — Вы — примерно двадцать четыре часа.

— Целые сутки? — ужаснулся Нельсон. Бриджит, наверное, сама не своя. И тут же нахлынули событий последних месяцев. Пожалеет ли она обо мне? Пожалеет ли обо мне хоть кто-нибудь? И стоит ли обо мне жалеть?