Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

— Брось пальто, — сказал он.

— Холодно. — Миранда поежилась. Нельсон погрозил ей пальцем.

— Брось.

Миранда сбросила пальто с плеч — оно скользнуло к ее ногам — и отступила в темноту между стеллажами. Нельсон увидел белую кожу, черную полоску, блеск всколыхнувшихся волос.

— Ты меня пугаешь.

— Я призрак Торнфильдской библиотеки! — загробным голосом провозгласил Нельсон и потряс пальцем. — Смотрите на меня, маловеры, и трепещите!

Миранда отступила в блеклый свет одного из стрельчатых окон. На ней были только лифчик, трусики и пояс с чулками и подвязками. Она плотно свела колени, носки «лодочек» смотрели прямо на Нельсона. Миранда обхватила себя за плечи, закрывая грудь. Нельсон замолчал и вздохнул.

— Ну что, — прошептал он. — Уже страшно?

Внезапно Глаза у Миранды округлились, она ойкнула и вскинула руку, указывая куда-то у Нельсона за спиной.

— Да ладно тебе, — сказал Нельсон.

Рот Миранды раскрылся в беззвучном крике. Рука дрожала.

— Все, хватит. — Нельсон закатил глаза и обернулся.

Бледная фигура бросилась на него из темноты. Нельсон взвыл и выставил вперед руку. Миранда завизжала. Нельсон упал на холодный дощатый пол, попытался вскочить, но Миранда, кинувшись к лестнице, снова сбила его с ног. Две руки схватили Нельсона за плечи; он вывернулся из пиджака и на четвереньках, головой вниз, ринулся по лестнице. Последние несколько ступенек он пролетел кубарем и, вскочив, обернулся: бледная фигура, раскинув руки, бежала по лестнице.

Нельсон помчался мимо балюстрады к следующему пролету. Внизу Миранда, вцепившись в решетку, тянула на себя скрипучую дверь.

— Подержи! — крикнул Нельсон, однако Миранда, не оглядываясь, проскочила дальше. Дверь лязгнула, закрываясь. Миранда с визгом бросилась по лестнице, сверкая голыми бедрами.

Нельсон, пошатываясь, двинулся между стеллажами, скользя на рассыпанных книгах, мимо полок, до отказа забитых ветхими томами. В самом конце прохода он споткнулся о книгу, та отлетела, вертясь, а Нельсон упал вперед, в последний миг едва успев схватиться за сетку. Мертвый палец пронзила невероятная резкая боль.

Две холодные руки схватили его за щиколотки и оторвали от пола, так что он повис на сетке, цепляясь из всех сил и безуспешно пытаясь вырвать ноги.

— Помогите! — крикнул Нельсон в темноту за сеткой. Ледяная хватка сжималась, руки тащили еще сильнее. Пальцы Нельсона разгибались один за другим.

Он снова попытался позвать на помощь, но только вскрикнул от боли. Теперь он висел на одном указательном пальце правой руки. Руки дернули; мертвый палец оторвался от кисти. Нельсон закричал, падая, и смолк, ударившись головой об пол. Закружилась тьма, заплясали красные искры. Холод объял все тело; он приподнял голову и увидел на сетке свой оторванный палец. Боль прокатилась от руки до ступней, словно удар током.

Сверху возникло бледное лицо, и на Нельсона уставились два ярких немигающих глаза.

— Время платить, профессор, — сказала Вита Деонне, и все почернело.

Нельсон очнулся в аду, в комнате без окон. Кирпичные стены покрывала копоть. Деревянные доски пола вздымались и коробились. Из щелей между ними бил алый свет и сочился едкий дым, от которого щипало глаза и першило в горле. Одну стену занимал огромный циферблат с цифрами в обратном порядке, со стрелками-мечами. Их приводили в движение черные шестерни и гири огромного механизма, свисавшего с потолочных балок. В центре, как черное сердце, пульсировала блестящая пружина, а внизу рассекала воздух острая бритва маятника. На могучих почерневших стропилах сидели злые красноглазые демоны, огромные, голые, красные, как вареные раки, с бугристой мускулатурой, огромными срамными частями и глазами навыкате, как у Питера Лорре [174].

Нельсон тоже был наг, горящие доски обжигали, он все не мог найти положение, в котором боль бы хоть немного ослабла, и катался по полу, как капля воды в скворчащем жире на сковородке. Однако хуже всего была боль в правой руке — нестерпимый, недостижимый жар от верхней фаланги, такой, что хотелось схватить самое близкое живое существо — жену, любовницу, одну из своих невинных дочерей — и остудить пылающий палец в их беззащитной плоти. Только пальца не было — остались лишь кровавый обрубок и неутолимая, безысходная боль.

Он пытался плакать, но слезы обжигали щеки. Он хотел кричать, но в иссохшем горле не осталось крика.

— Простите! — прохрипел он, глотая едкий дым. — Если бы я мог, я бы все вернул, как было! О, дайте мне вздохнуть! Я книги свои сожгу! [175]