Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

Ноа смотрит в землю и тихо произносит:

– Но это единственное время, когда она меня прощает.

Прощает его?

– За что? – спрашиваю я.

Он весь мрачнеет.

– Все это одна большая ложь, – отвечает Ноа.

– Что? – Он про свою дружбу с девочками? Или про то, что не занимается творчеством? Или про то, что искупался в тормозной жидкости? Или о чем-то другом? О таком, что могло заставить его ночью напиться и прыгнуть с обрыва, когда он после моих сообщений решил, что я об этом узнала?

Ноа удивленно поднимает голову, как будто только что понял, что сказал это вслух, а не подумал. Мне очень хочется рассказать ему правду о ШИКе прямо сейчас, но я не могу. Об этом надо говорить, когда он протрезвеет.

– Все у тебя будет хорошо, – обещаю ему я. – Честно. Все скоро наладится.

Ноа качает головой:

– Нет, скоро все станет только хуже, просто ты этого еще не поняла.

У меня по телу пробегает холодок. О чем это он? Я собираюсь продолжить расспрос, но брат поднимается и тут же падает.

– Я отведу тебя домой, – говорит Оскар, прижимая Ноа к себе. – Где ты живешь? Я бы отвез, но я пешком. Ги украл у меня мотоцикл, чтобы я сегодня тоже так не кончил. Мы с утра сильно поругались. – Вот почему он стоял во дворе. Я думаю, не признаться ли, что я слышала часть разговора, но все же сейчас не время.

– Ги? – переспрашивает Ноа, но потом забывает, что он что-то говорил.

– Это близко, – говорю Оскару я. – Спасибо. Я реально благодарна.

Он улыбается:

– Меня можно позвать, забыла? Труп, окровавленный нож.

– «Она сказала, что ты станешь как родная», – говорю я, слишком поздно спохватившись, что не надо было бы. Слишком слащаво.

Но Оскар опять реагирует не так, как я ожидала. На его лице появляется такая искренняя улыбка, какой я еще не видела, и складывается ощущение, что у нее нет ни конца ни края.

– Сказала, и была права.

Оскар с Ноа ковыляют вниз, как связанные, а я тем временем пытаюсь унять электрическую бурю, разыгравшуюся в голове. Сказала, и была права. И вспоминаю, что у него в куртке было мое фото. А на коленях Брук, Джуд, я тебя умоляю. Да, но он только что спас Ноа. И как он сказал: «Ты не представляешь, как мне жаль». И как утром разговаривал с Гильермо. И не сказать ведь, что мы с ним вместе. О боже. Намылить. Смыть. Повторить.

Когда мы выходим на дорогу, Ноа вырывается и уходит вперед. Ковыляет потихоньку, а я присматриваю за ним.

Мы с Оскаром идем рядом. Иногда случайно касаемся друг друга руками. Интересно, он нарочно это делает? А я?

– Знаешь, как я тут оказался? – говорит он на полдороге. – Я был на Пятне. Очень расстроенный, Ги меня серьезно задел. Он умеет словно зеркало к тебе поднести, и то, что я увидел, выглядело довольно страшно. Мне хотелось одного – надраться, прямо вдрызг. И я собирался выпить впервые за 234 дня и 10 часов – тогда у меня был последний срыв. Я высчитывал минуты, смотрел на часы, и тут мимо меня ураганом пролетел дервиш, жутко похожий на тебя, и выбил у меня из рук бутылку джина. Невероятно. Это же был знак, да? Мама? Чудо? Я не знаю. Но мне не удалось обдумать таинственную или даже божественную природу этого явления, поскольку у меня тут же родилось дикое, хоть и неверное предположение, что это ты, и ты убегаешь в лес от какого-то нордического гиганта. Так что кто еще кому сегодня жизнь спас?

Я смотрю вверх на сверкающую серебряную монетку-луну, которая медленно катится по небу, и думаю, что я, кажется, вижу чудеса.

Оскар достает что-то из кармана. Достаточно светло, и я вижу, что он повесил мамину ракушку на красную ленточку, очень похожую на ту, которой я перевязывала письмо Гильермо к Дражайшей. И вот он весь оказывается рядом со мной – Оскар завязывает ленточку у меня на шее.

– Но ты же без нее умрешь через несколько минут, – шепчу я.

– Я хочу, чтобы она была у тебя.

Я настолько тронута, что не могу больше произнести ни слова.

Мы идем дальше. Когда наши руки случайно касаются в следующий раз, я хватаю его и не отпускаю.

Я сижу за столом, доделываю эскизы маминой скульптуры, изо всех сил стараясь добиться сходства. Завтра покажу их Гильермо. Ноа отсыпается. Оскар давно ушел. Я уверена, что магическая ракушка – самое дорогое, что у него есть, как он сказал! – которая теперь висит у меня на шее, излучает радость. Я даже думала о том, чтобы позвонить Рыбе, потому что жутко хотелось кому-нибудь об этом рассказать – кому-то из живых, для разнообразия – о ракушке, о фотографиях, о записках, обо всем, что происходит, но потом я вспомнила, что сейчас зимние каникулы, общаги закрыты (я одна из немногих, кто не живет в кампусе) и что сейчас к тому же полночь, а мы с ней даже не подруги. Но, может, станем, думаю я. Наверное, мне до жути нужен живой друг. Извини, бабуль. Надо же с кем-то обсудить, как мы только что стояли с Оскаром у порога всего в нескольких сантиметрах друг от друга, дышали, у нас бились сердца, и я была уверена на все сто, что он меня поцелует, но он этого не сделал, не знаю почему. И даже не зашел, хотя это, скорее, хорошо, потому что так он, наверное, догадался бы, что я еще в школе учусь. Оскар удивился, что я дома живу. Сказал: «Ой, а я думал, что в кампусе. Ты осталась дома, чтобы заботиться о младшем брате, когда умерла мама?»