Катрин Пулэн - Лили и море

Я заказала пиццу. Великий мореплаватель делает постное лицо: я выбежала на улицу. Он кусает порцию пиццы, второй раз выплевывает с отвращением.

— Ты нашла это дерьмо в урне?

Мэрфи на меня смотрит с нежностью.

— Ты не должен так говорить с Лили.

Я опускаю глаза. Я долго растираю и трогаю свои израненные руки. Глаза великого мореплавателя пылают гневом. Он смотрит на меня. Он насмехается надо мной. Он говорит Мэрфи, показывая ему мои опухшие руки, более широкие, чем у многих мужчин, кисти.

— Какой мужчина хотел бы ласкать это, ты можешь мне сказать?

Мэрфи беззлобно смеется. Телевизор кричит. Я молчу. Я сжимаю и разжимаю свои пальцы, тщетно пытаясь наконец успокоиться и не теребить их. Однако вчера он сказал, что всегда хотел бы чувствовать их на себе, мои руки… Я думаю о чайках. Вторая половина дня очень теплая, корабли отбрасывают блики на воде. Оба мужчины пьют и едят, иногда один из них кашляет и плюет в пустую пивную бутылку.

— Я забыла кое-что, — говорю я.

Великий мореплаватель поворачивается ко мне, его медного цвета лицо в тени комнаты, но я вижу, что он взорвался.

— Ну ладно, да, — говорю я.

— Будешь ее ругать, она больше не возвратится, — говорит Мэрфи, слизывая майонез с ложки.

Он мне улыбается. Великий мореплаватель не говорит ничего. Он делает большой глоток водки прямо из бутылки. Снова зажигает сигарету. Гневно смотрит на экран телевизора. Он игнорирует нас обоих. Я встаю. Я собираюсь выйти из комнаты, когда он напоминает мне о себе.

— Но ты вернешься?

Этот обеспокоенный тон в его суровом голосе. Я поворачиваюсь. В его желтых глазах сквозит нерешительность. Джуд был сосредоточен на самом себе, я увидела страх в его глазах. Немая просьба. Я опускаю глаза, затрудняясь с ответом, я это отмечаю, я смотрю на Мэрфи, простодушного толстого Мэрфи, расположившегося в кресле, смотрю на его открытый рот, полный хлеба и майонеза и смеющийся над фильмом. Я хотела бы упасть к ногам Джуда, обнять его колени, прижаться лбом к его бедрам, тронуть его лицо этими руками, над которыми он так насмехается.

— Да, я возвращусь, — говорю я.

У самого порога я колеблюсь, не зная, что выбрать — густой и спертый воздух комнаты или большое солнце снаружи. Я уже выбегаю на улицу. Я отказываюсь от парка Баранов, от диких ягод и черной смородины, я отказываюсь лежать на траве, отрекаюсь от горького крика ворон на высоких верхушках деревьев. Я пью кофе на причале. Этот мужчина уже забирает мою жизнь, и это несправедливо.

Я восстановила дыхание. Мэрфи улыбается. Другой даже не бросает на меня взгляда. Телевизор по-прежнему работает. Нет больше консервов, остались только хлеб и майонез. Той серии, что шла по телевизору, больше нет, но это по-прежнему история криков. Я вытаскиваю из кармана плитку шоколада. Сажусь на грязный палас. Собравшись с духом, жду. Я думаю, что великий мореплаватель скоро уедет. И я тоже сяду вслед за ним на судно.

Рука легла на мой затылок. Я опускаю веки. Тиски сжимаются и заставляют меня сжаться. Это доставляет мне боль.

— Подойди ко мне, — прошептал он.

Но что же он со мной делает, думаю я с отчаянием. Я поворачиваюсь к нему.

— Но что же ты со мной делаешь, — он смягчается. В его надтреснутом голосе слышится бархат.

— Пойдем, примем ванну.

Мэрфи заснул на соседней постели. Или делает вид, что спит.

— Расскажи мне историю. Ты — женщина, которую я хочу любить, хочу любить всегда. Расскажи мне историю, пожалуйста.

Он мне делает столько хорошего, он мне хочет сделать еще больше:

— Что бы ты хотела, что мне сделать, чтобы ты была более счастливой?

— Я счастлива, у меня есть все. Ты мне даешь такое счастье.

Потому что он так настойчиво продолжает, потому что он меня так долго мучает, заставляя меня так стонать, что я не могу даже говорить, я скрываю свое лицо под его влажной подмышкой, вдыхая этот сильный запах соли и моря, я чувствую соленую воду великого мореплавателя на своих губах. Я, матрос в бесформенной одежде, запачканной кровью, требухой и отбросами рыб, я шепчу ему:

— Я хотела бы женскую одежду, одежду настоящей женщины.

Он не понимает.

— Я хотела бы корсет, — говорю я с придыханием.

Он смеется.

— Это красиво, — шепчу я, — и потом, это что-то тайное и интимное. Мы не чувствуем себя больше такими нагими внизу.

Он хмурит брови.

— Ты это часто раньше надевала?

— Однажды я была такая красивая… Никто не знал. Я чувствовала себя королевой под своей одеждой Армии Спасения.