Катрин Пулэн - Лили и море

Двое салаг обмениваются слабыми улыбками. Шкипер исчез в рулевой рубке. Саймон принадлежит кораблю, пока не покинул его борт. Неужели гордость за разгрузку целой партии палтуса, за назначение на должность Джуда в ночное время и за мужественное рукопожатие Дэйва утром заставили его забыть об этом? Он пристально всматривается в горизонт, ужасное подозрение прячется в глубине его голубых глаз, которое он силится придушить, пока оно не захватило его полностью. Я не могу ему помочь. Я протягиваю ему сигарету. Мы курим в тишине, не прекращая работу. Мои глаза скользят по Джуду и отказываются его видеть. Я смотрю в небо. Когда наконец поеду я на мыс Барроу?

Малый якорь цепляет снасть на следующий день с первой попытки. Затем вторую… Атмосфера разряжается. Йан обещает Саймону купить новый билет. Мы заканчиваем чистить последнюю крючковую снасть. Ведра расставлены по обе стороны палубы. Мы их тщательно крепим. Сегодня на ужин будет палтус, которого Джуд поджарит на импровизированном барбекю. Мы идем спать. Джуд зовет нас, как только все готово. Солнце опалило его лицо сильнее, чем алкоголь из бутылки, к которой он прикладывается во время ночной вахты.

Мы возвращаемся. Зеленые горы меняют окраску на сиреневую. Волны кипрея плавно колышутся от низкого пролета орлов. Джейсон говорит, что это его любимые цветы. Нам остается немного времени, чтобы побыть на борту вместе. Мысли мужчин уже находятся в другом месте. Йан больше не говорил мне о том, чтобы отправиться ловить рыбу в Берингово море. Я смущена и не осмеливаюсь с ним об этом заговорить. Его тон остается неопределенным, затем он смягчается:

— Я возвращаюсь в Оклахому, а там посмотрим.

Мы наконец-то получили зарплату.

— Я никогда еще столько не работал за такую маленькую зарплату, — говорит Дэйв и продолжает: — Этой зимой мы выберемся из затруднительного положения с сезоном ловли крабов…

Он смеется.

Саймон сел на первый самолет, летящий в Сан-Диего. Джуд положил в карман свои чеки и вышел.

Я получила не четверть доли, а половину. Этого мне хватит на то, чтобы купить себе хорошую обувь. «Бери на распродаже. Фирма “Редвинг”. Это лучшая обувь», — говорит Джейсон, который всегда носит обувь только этой марки, когда, конечно, он не в сапогах. У меня остается несколько помятых банкнот, которые я бережно кладу под подушку вместе со своими документами, липкими конфетами и коробкой жевательного табака. Итак, все прошло очень быстро.

Сезон был закончен. Мы покидаем судно. У меня было свое место на борту корабля для следующей поездки. Мы закончили освобождать палубу от последнего алюминиевого навеса. Джуд, великий мореплаватель, управлял краном с пивом в руке, по лбу его очень красного лица струился пот. Я покончила с очисткой трюма от рыб, в то время как Джои скреб ступени рулевой рубки металлическим скребком.

Я шла по набережной в прекрасных «Редвингах» на ногах, испытывая гордость при звуке собственных шагов по асфальту. Стояла хорошая погода. Я захотела есть… Выпить обычный кофе возможно еще и с булочкой в супермаркете за углом. Вдруг меня охватил панический страх. А если они уже все уехали? Я почти умирала от любопытства. Все во мне колыхалось. Я приехала сюда одна, очень-очень издалека. «Я хочу, чтобы судно считало меня своей, приняло меня наконец», — шептала я в великом молчании своих первых ночей, растянувшись на полу деревянного дома, глядя в темное небо Аляски. Ночь, сильный ветер, и я внутри, ложась спать, тогда думала: «Хочу, чтобы корабль меня удочерил». И я нашла свой корабль. Села на судно, которое кажется чернее в самую темную ночь. Люди на борту были очень суровы и «щедры», они отобрали у меня мою койку, сбросили мою сумку и мой спальный мешок на пол, они кричали на меня. Я боялась, что они суровы и жестоки, но они были добры, столь добры ко мне, они были все для меня как боги, когда я поднимала на них глаза. Я вышла замуж за корабль. Я отдала ему свою жизнь.

Я побежала. Безумие погнало меня, чайки метались белыми группами, звуки порта, звонкие голоса людей, шум устанавливаемой мачты, верхушка которой качается в голубом-голубом небе, там, где парит орел, буйство цветов и дуновения ветра… На корабле уже никого не было. Палуба была пустынной и голой. Даже непромокаемые плащи, которые были развешаны под выступом верхней палубы, и те исчезли. За исключением моего. Плохонького непромокаемого плаща желто-оранжевого цвета, наподобие плаща Армии Спасения. Я застыла, стоя на палубе в ослепительном свете ламп, фиксирующем только голые крючки. Сезон закончен — они уехали. Я обмерла. Я устремилась в кабину. Пустые койки, лишь на полу валяется оставленный кем-то одинокий носок. И больше ничего. Да: мой спальный мешок, моя одежда были сложены на грязной подушке.