Катрин Пулэн - Лили и море

— Да, — говорю я, — это будет неправильно. Во всяком случае, что касается ловли трески… Что касается ловли палтуса, я молчу.

Саймон не говорит ничего. Джуд тихо сидит за столом. Я бросаю рыболовные крючки, загнутое шило и смотрю на них:

— Я дешево стою, да?

— Я говорил об этом не для того, чтобы ты сердилась, Лили.

На меня мгновенно навалилась усталость. Я ошиблась, когда посчитала, что смогу стойко все это перенести.

— Мне собираются дать денег только на карманные расходы… Наверное, эти руки, пугающие мужчин, не выглядят как руки труженицы? Тогда почему мне говорят, что я вкалывала быстро и хорошо, и почему Гордон и Джейсон хотят, чтобы я оставалась на их корабле? Может, потому что я недорого стою?

— Лили, я не это хотел сказать…

Я бросаю свои перчатки на стол. Возвращаюсь в кают-компанию. Разделив волосы на пряди, я долго их расчесываю. Они волнами ниспадают на мою спину. Я прохожу в каюту, беру свои доллары, меняю свой свитер на мой любимый, «Fly till you die» [17] Полет навстречу смерти (англ.). написано на нем сзади. И выхожу. Я прохожу перед мужчинами, высоко держа голову, со свободно развевающимися, как грива, волосами. Ни разу не взглянув на них, я покидаю корабль. Идет теплый дождь. На душе тяжело. Пусть поработают без меня. Я иду по сияющему доку в зеленых сапогах, которые дают мне почувствовать, что они очень большие.

Я выпила два бокала пива, глоток за глотком. Я вышла. Я пошла вдоль торговых мест до бара «На судне», битком набитого старого бара. Я пробралась к большой стойке, потемневшей от грязи, и села около невозмутимой старой индианки, потягивающей свою маленькую рюмку водки. Мужчины горланили морские песни. Другие склонились над стаканами — и я не вижу их лиц. Настолько темно, что с трудом можно было распознать голых женщин на картинах, сливающихся во мраке стен.

Официантка идет ко мне. На ее замученном лице по-прежнему очень яркие, вызывающие румяна. Мы улыбаемся друг другу. Она меня узнала.

— Один бокал «Rainier», пожалуйста.

Она мне его подносит и вместе с пивом ставит на стол маленькую рюмку шнапса, который я не люблю, но который выпиваю залпом, прежде чем она повторит снова.

— Иди ко мне, — говорит она, — нужно время от времени выходить из мира мужчин. Они не сделают тебе подарка после того, как заберут твои силы, чтобы заработать себе доллары, и твой зад, чтобы доставить себе удовольствие. Они не миндальничают, поверь мне.

— Они собираются заплатить мне четвертую часть от доли.

Она взрывается:

— Не существует четвертой части от доли, они полное дерьмо, я тебе говорю, мудаки… Не пускай это на самотек. Если не закончишь работу, они выгонят тебя без копейки в кармане. Не доверяй им. И особенно береги свой зад.

— Я не боюсь, я умею защищаться.

Мужикам хочется пить, и они орут, чтобы им принесли выпивку. Подмигнув, она покидает меня. Подходит какой-то мужчина и, показывая на свободный табурет, спрашивает:

— Могу я сесть? — говорит он. — Ты индианка?

— Нет, — отвечаю я, — но да, ты можешь сесть.

— Я подумал, что ты индианка, когда утром видел тебя, проходящей мимо, маленькая индианка, возвращающаяся из соседней деревни, которая ловит лосося на одном из сейнеров плавучего дока.

Он говорит низким, мягким, поющим голосом, таким на удивление далеким, как если бы он был за тысячу миль отсюда. По виду его сапог, рук и плеч, по загорелой коже лица можно понять, что он рыбак. Он рассказывает, что он с борта большого красного корабля, стоящего напротив офиса порта, под названием «Инуитская леди». Что в этом году он тяжело поработал на ловле рыбы, как и три предшествующие зимы, ради своей жены, которая хотела жить на Гавайях. Сейчас она обосновалась на Гавайях. Но он должен, по меньшей мере, продолжать работать, не переставая, чтобы оплачивать кредит за дом, который он никогда не видит, который он даже не желает, так как его жизнь проходит на Великом Севере, а не на пляже в стране солнца и лени.

Его история напоминает печальное, монотонное, протяжное пение в медленном темпе, как в грустной народной песне. Он немного пьян. Он продолжает:

— Я был таким счастливым, когда был охотником. Ох, я так был счастлив. Долгие дни в лесу, в тишине, а вокруг снег и холод. Ох, я был так счастлив.

Его слова повторяются, пока не становятся унылым длинным скучным рассказом, похожим на вздох. Он смотрит в пустоту прямо перед собой, сквозь мрак бара, сквозь непрозрачный от табачного дыма воздух. Наверное, он снова видит большие деревья, шагает по снегу, скрипящему под снегоступами, ветер, плутающий в кронах, создает звук туманного горна, приглушенного безмерным количеством деревьев.