Элис Хоффман - Карибский брак

Энрике пришел к Рахиль и спросил, не могут ли они поговорить с глазу на глаз. Они уединились, взяв чашки ромашкового чая, который, как говорят, успокаивает нервы.

– Вы считаете, эта работа подходит Иакову? – спросил Энрике, употребив первое, более привычное для него имя Камиля. Он, в конце концов, знал молодого человека с самого рождения. Точнее говоря, еще до рождения. Его собственный сын Карло стал уже почти взрослым и ежедневно работал в магазине после школы. Он обладал необыкновенными математическими способностями и мог в уме складывать длинные столбцы цифр, а потом делить и умножать их, также не делая никаких записей.

– Как я понимаю, вы считаете, что его призвание не в этом, – ответила Рахиль.

Энрике пожал плечами.

– Мы часто видим своих детей такими, какими нам хочется их видеть, а не такими, какие они есть.

– Это верно, – согласилась Рахиль. Она в последнее время все чаще вспоминала ведьму у них во дворе и то, как мама всегда отсылала ее в кухонную пристройку, когда приходила мадам Галеви. Если Рахиль жаловалась, что ее выгоняют, мама называла ее глупой испорченной девчонкой.

– Вы не знаете, почему моя мать ненавидела меня? – спросила она.

Энрике нахмурился и отставил свою чашку в сторону.

– Мадам, что за вопрос?

Посмотрев ему в лицо, она поняла, что он что-то знает.

– Из-за моего характера? Из-за рождения?

– Дело было не в вас, – сказал Энрике, ограничившись этим ответом. Рахиль никогда не видела его в таком смущении. – Я ни за что не позволю себе сказать что-нибудь неуважительное о вашем отце.

Подумав над его ответом, Рахиль сказала:

– Ладно, я не буду больше расспрашивать вас о моих родителях.

– Вот и хорошо. Тем более что мы хотели поговорить о вашем сыне и о том, надо ли ему заниматься торговлей. Я должен быть до конца предан нашему предприятию, как я был предан вашему отцу.

– Мой сын совершил что-то неблаговидное?

– С его точки зрения это благое дело, и, может быть, так оно и есть, но для магазина это не благо. Он полагает, что товары надо раздавать даром, а уж брать деньги с неимущих – это преступление. Это благородная идея, но она нереальна, если мы хотим, чтобы магазин продолжал существовать. Будет кошмарно, если делом станет управлять человек, который не понимает таких вещей. И для него самого это будет непосильной ношей.

Рахиль спустилась. Она по-прежнему любила гулять по берегу одна в поисках чудес, о которых можно было бы сочинить историю. У нее было уже несколько тетрадей, заполненных ими, и она перевязывала их лентой, чтобы не растерять. Она взяла в кафе подслащенную лаймовую воду и разглядывала корабли в гавани. Но прохладная вода не могла удовлетворить ее жажду, и она заказала кофе с молоком, вспомнив уроки Адель: горячие напитки в жару позволяют коже и душе дышать свободно. Еще раньше она послала сыну записку с просьбой встретиться с ней, и он уже должен был ее получить.

Стоял раскаленный добела августовский день. Высохший белый известняк на дорогах был усеян осколками раковин, набросанных чайками. Утром она смотрела, как спит муж, а когда он проснулся, сказала ему, что одна часть их жизни закончилась и начинается другая.

– Ну, значит, так тому и быть, – отозвался он, не задавая вопросов.

– Расскажи мне о Париже, – попросила она, и он стал рассказывать, обнимая ее, и казалось, что только вчера он вторгся к ним на завтрак, увидел ее в белом белье, и глаза у него стали такими большими, что она засмеялась и ее охватила приятная дрожь, которую она чувствовала даже после того, как удалилась в свою спальню. Уже тогда она знала, что он будет принадлежать ей. Фредерик описал сад у дома, где он вырос, каштановое дерево в саду, траву, которая в темноте становилась серебряной, уличные фонари, излучающие желтый свет, женщин в выходных платьях на пути в оперу, мужчин в цилиндрах, белых лошадей, впряженных в экипажи, как в сказках Перро, и пар их дыхания в холодном воздухе, залитом лунным светом.

Закончилось время ланча, и многие направлялись домой, чтобы переждать самые жаркие часы. Кафе собирались закрывать. Рахиль увидела сына, идущего через площадь. Он коротко постригся и носил белую рубашку – старался подстроиться под принятый стиль и делать то, что от него требовали. Он шел медленно и приветственно помахал какому-то стоявшему около «Гранд-отеля» человеку вест-индского происхождения, незнакомому Рахиль. Мужчины обменялись несколькими словами, и незнакомец дружески хлопнул Камиля по спине. Тут Камиль заметил мать и, подобравшись, направился к ней легкой походкой. Поцеловав ее, он сел напротив и положил свои длинные ноги одну на другую. Он был обут в сандалии, которые Рахиль не одобряла. Она считала, что надо носить приличные туфли. Они сидели на плетеных стульях из дерева и тростника за небольшим столиком. К счастью, от солнца их защищал голубой тент.