Ольга Карпович - Малая Бронная

– Что с тобой? Голова закружилась?

Она посмотрела на него как-то странно, присела на стул, сказала, пряча глаза:

– Я, Володя, была сегодня у врача… Кажется, я беременна.

Он стоял над ней, оглушенный, стаскивал с рук перчатки. Застрявшие в шерсти елочные иголки царапали пальцы. Вероника посмотрела на него искоса, взгляд был испуганный, напряженный. «Вот все и решилось, – четко осознал Володя. – Ребенок… Крохотное беззащитное существо». Удивительно: такое маленькое, казалось бы, незначительное, а в один миг уравновесило всю расшатавшуюся картину мира. Его женщина, его ребенок… Он нужен им, он должен о них заботиться. Все решено, раз и навсегда.

Опустился на колени перед стулом, сжал ее руки, уткнулся лицом в подол теплого, так знакомо пахнущего платья, вздохнул:

– Ника, родная моя…

– Ты рад? Правда? – все еще настороженно спросила она.

– Ну конечно, как может быть иначе? Это ведь наш ребенок, твой и мой!

И Ника, выдохнув, обняла его голову, крепче прижала к себе, запуталась губами в отросших после увольнения из армии волосах, произнесла очень серьезно:

Тимоша все-таки ушел перед самым Новым годом. Инна, откинувшись в кресле, смотрела, как он аккуратно, стараясь не задевать вещи, ходит по комнате, увязывает в стопки свои научные брошюрки. Она и сама не могла разобраться, чего больше в ее состоянии: гнева, боли или удивления, что тихий и нерешительный Тимоша сподобился вдруг на такой поступок. Ладно, черт с ним, пусть валит. Если ей понадобится его вернуть, достаточно будет только пальцами щелкнуть.

– Где ты будешь жить? – спросила она сухим, потрескивающим голосом.

– Пока у мамы, – объяснил он. – А там посмотрим.

Ах, у мамы! Ну тогда понятно, нельзя же, в самом деле, предположить, что Тимоша отважится на самостоятельную жизнь. А так, стало быть, он просто перебегает из-под одного теплого крылышка к другому.

Инна перевела дыхание. Горло как будто свело резким сухим спазмом. Уходит. Она остается одна. Сколько же они прожили вместе? Пять лет? Шесть? Поначалу он дышать на нее боялся, смотрел с неизменным восхищением… А теперь – вот… Неужели настолько она страшна, что даже этот тихоня решился бежать? Что, в самом деле, в ней есть такого, что отпугивает мужиков? Почему ее, сильную, самостоятельную, в одиночку решающую все проблемы, не требующую покровительства и сочувствия, вечно бросают? Почему от нее бегут?

– Тимоша, ты понимаешь, что это все? – она попыталась поймать его ускользающий взгляд. – Если ты сейчас уйдешь, я не впущу тебя больше. Это будет окончательно.

– Инночка, я понимаю, – он опустил глаза. – Просто… Я не смогу с тобой больше жить, прости. После всего, что произошло, всего, что я видел… Я, если хочешь, тебя побаиваюсь теперь. Все время думаю: «А что, если я ее ненароком разозлю? Если дорогу ей перейду? Что она мне сделает?» Твоя жестокость, эта пошлая, дешевая месть… С тобой рядом сложно, тяжело, понимаешь?

– Довольно! – резко оборвала она. – Хватит! Я уяснила. – Она поднялась с кресла, тяжело дыша, пошла на него, выдернула из рук перевязанную бечевкой стопку брошюр. – Значит, ты боишься меня разозлить? Ну так трепещи, ты уже меня разозлил! Беги, забивайся в нору и жди, когда тебя настигнет моя месть! Тряпка! Ничтожество!

Она распахнула дверь комнаты и с размаху вышвырнула в коридор книги. Бечевка лопнула, разрозненные пожелтевшие листки, шелестя, разлетелись по стертому генеральшиному паркету. Тимоша, испытывавший необъяснимое отвращение к крикам и выяснениям отношений, болезненно поморщился и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Одна… Любящий муж бросил под самый праздник. Дьявольски повезло, нечего сказать. Можно не суетиться, добывая к столу дефицитные деликатесы. Теперь все пропадет – и икра, и буженина…

За окном, смеясь и болтая, проходили люди, поздравляли друг друга с наступающим, торопились по домам, не опоздать к бою курантов. Здесь же, в ее хоромах, царила ничем не нарушаемая, почти торжественная тишина. Ей отчего-то вдруг страшно стало в опустевших просторных комнатах. Высоко, под украшенными лепниной потолками клубилась темнота, громоздкая мебель отбрасывала странные, изломанные тени. За шкафом что-то скрипело и шуршало. Инна, воровато оглядываясь, прошла по комнатам, раздергивая шторы, щелкая выключателями. Не успокоилась, пока не устроила полную иллюминацию, включив даже настольную лампу. Забилась в кресло с ногами, закурила, чувствуя, как дрожат ледяные пальцы, сказала громко и отчетливо: «Перестань! Ты с ума сходишь. Здесь никого нет. Кого тебе бояться? Разве что… саму себя?» Она звонко хлопнула в ладоши, заставила себя рассмеяться вслух, громко и раскатисто. И страх отступил, съежился, но до конца не ушел, продолжал ехидно щуриться откуда-то из-под дивана.