Соня Дивицкая - Дневник невестки

А мы-то, наивные дети, тогда, в девяностые, считали все это пережитками коммунизма, влиянием идеологии… Ничего подобного, «не высовывайся» – это древнейшая стратегия. Народ наш русский давно подметил: те, кто живет нараспашку, первыми получают по морде. Поэтому в целях безопасности нужно слиться с ландшафтом, то есть жить как все.

По детству мы наивно полагали, что мыто уж заржем, когда захочется, и зарыдаем где придется. Не тут-то было, господа! Совсем не просто избавиться от генетических рефлексов. Нас с другом Зильберштейном отливал тот же самый завод, что и Бабулю. Поэтому и мой системник жутко тормозил. Так что сейчас я тупо пялилась на новое Бабулино платье и молчала. В моем сознании пропищало как из суфлерской будки: «Какое удачное платье! Как оно вас освежает!» – но, увы, в эфир я этот комплимент не пропустила. Не научили нас вот так просто в открытую восхищаться и комплименты говорить. Поэтому пришлось в десятый раз услышать: «Что ж он голову не держит! Да что ж он голову не держит!»

– За стол! Все за стол! Мама, проходите, пожалуйста! – спасла меня Роза Михална.

И все почапали к столу, расселись, принялись спрашивать, что там в кастрюльке так вкусно пахнет, и Роза разливала по тарелкам чихиртму, и все повторяли за ней «чихиртма», «чихиртма»…

А я осталась в саду за летним столиком. Ребенка покормила и смотрела, как он засыпает у меня на руках. Мне очень нравился мой сын, особенно когда молчал. И если бы не всякие дела, я так могла бы час и два сидеть с ним и рассматривать маленькие пальчики – под солнцем они насквозь просвечивали, как дорогой фарфор. А я под тем же освещением была похожа на черта. Волосы наспех затянуты в хвост, майка болтается, джинсы висят, сама вся бледная, ручки тонкие, под глазами синяки…

– Детка, – выглянула ко мне Роза Михална. – Иди покушай.

– Да ладно… – Я не хотела оставлять ребенка. – Я тут с тарелкой сяду.

– Что ладно? Нужно и о себе думать. Он же спит у тебя. Положи дите в колясочку и поешь спокойно, как человек, за столом.

Мать моя тоже вышла и сразу начала меня тонизировать.

– Что сидишь как лахудра? Пойди причешись. Заплети косичку.

Роза погладила меня по плечику все тем же твердым успокаивающим жестом и сказала:

– Девочка у нас скоро ноги протянет.

Из парка доносилась музыка. В субботу там всегда была дискотека, с обеда оркестр играл вальсы для пенсионеров, а вечером на площадку приходил молодняк.

– Когда у меня Лева родился, – припомнила Роза, – ох, как мне было тяжело… Ношу его вот тут, по саду, качаю… Он орет… А в парке музыка играет. И все идут на танцы, а я ношу. И так мне было непонятно в двадцать лет: как же так! Все идут на танцы, а я не иду!

– Я наплясалась выше крыши, – говорю, – четыре года с этой дискотеки не вылезала.

– Заплети косичку, – повторила мама.

– Пойди поешь, – позвала свекровь.

Роза Михална укатила коляску в тенек под старую грушу, и я оставила там сына. Действительно, нужно было поесть, тем более что лапша, точнее чихиртма, была превосходная.

За столом было весело. Мой муж развлекал родственников анекдотами про нашу Боевую старушку.

– …посмотрели мы с ней Бородинскую панораму, а потом она говорит: «Сейчас я отведу тебя в настоящий ресторан». И мы пошли с ней в «Прагу». Марья Ивановна там заказала кучу всякой еды. Я помню, было мясо в горшочках, какие-то биточки, бутерброды с икрой, шампанское, десерт…

– Еще и десерт!

– Но как же! Марья Ивановна не могла отобедать в «Праге» и не попробовать фирменный десерт! Она заплатила по счету двадцать пять рублей…

– …а зарплата тогда была сто двадцать, – напомнила Роза Михална.

– Марья Ивановна заплатила четвертной – и глазом не моргнула. И рупь еще оставила на чай. Мы промотали с ней в Москве кучу денег. Стояли там в каких-то очередях, и она там со всеми знакомилась, и всем рассказывала, что ездила на встречу с однополчанами. Мы чуть не опоздали к поезду. Я бежал впереди к вагону, она неслась за мной, толстуха с двумя сумками… А на шее у нее как бусы висели рулоны туалетной бумаги.

– Туалетная бумага… – усмехнулась Роза Михална. – Это был жуткий дефицит.

– Какая прелесть! – зааплодировала мама. – Какая чудесная женщина! Царство небесное Марье Ивановне!

Бабуля аккуратно посмеивалась вместе со всеми, хотя при жизни Боевой старушки она ее не любила. И Марья Ивановна тоже считала Бабулю нерусской. Они никогда бы не согласились добровольно породниться и никогда не стали бы дружить, слишком разными были наши старухи. Но в том и фокус, что в детской коляске под старой грушей спал мой сын, и в нем преспокойно смешалась кровь и одной и другой.