Соня Дивицкая - Дневник невестки

А под эту песню про безымянную высоту наш сын быстрее всего отрубался. Так что мы старались.

Нас было слышно в коридоре. Мои однокурсники выходили туда покурить с бутылочкой пива. За дверью продолжалась веселая студенческая жизнь, а мы с другом Зильберштейном качали младенца. Хором! «У незнакомого поселка на безымянной высоте!»

…Брат Левушка услышал нас еще на лестничной площадке.

– Вот как вы спелись! – улыбнулся он. – Вам надо на улицу выходить, с футляром от скрипки…

Он взял племянника. Ребенок четко помещался к нему на руку, расстояние от кисти до локтя оказалось идеальным. И рожа у Левушки была такая счастливая, как будто он специально только для того и создан, чтобы нянькаться с детьми. Малыш сомлел у него моментально, а Лева повернулся к нам и говорит:

– Братан, ты в курсе? У нас бабуля умерла.

Антон вздохнул и молча начал одеваться. Парни уехали хоронить свою бабушку, а я смогла приехать в зеленый домик только на сорок дней.

Я не успела – это было мне обидно, не успела показать Боевой старушке внука. Обещала привезти, когда мы с ней болтали на кухне, в той резервной квартире, куда ее переселили из зеленого домика. Мы с Антоном оставались там ночевать, когда приезжали к родителям в гости. И Танечка, сестра Антона, тоже была с нами, и мы все вместе пили чай за тесным столиком. Боевая старушка сидела, сгорбившись, на табуретке – уже не пышная купчиха, а маленькое обветшалое создание.

– Тоскую… – она мне однажды сказала. – Осталась одна тут и сижу целый день в четырех стенах. Что за жизнь? Для чего я теперь живу, сама не знаю. Пора умирать…

– Подождите немножко, – я ее попросила, – в июле я привезу вам малыша…

– Тоскует она! – услышав это, насупилась Танечка. – Как же… Недавно вот пыталась покончить жизнь самоубийством. Газ открыла ночью. Только забыла, что я тут тоже в квартире сплю. Хорошо, что я вовремя встала, а то бы вместе на тот свет отправились.

Старушка покосилась на внучку и сделала вид, что ничего не услышала.

И даже добрая свекровь не редкость в этом жестоком мире. Я видела одну такую, она всегда старалась помочь своей невестке, особенно когда ее об этом не просили. Добрая свекровь решила дать бедной девушке образование и оплатила ей четыре года в медицинском колледже. Свекровь и сессию сдавала за свою не самую способную невестку, оплачивая каждый экзамен. В итоге диплом фельдшера висит у той свекрови на стене. Почему? Потому что благие порывы ослепляют, и добрые свекрови очень часто не видят совершенно, что им в невестки досталась не золотая рыбка, а чугунный топорик, он плавать не научится, как ни старайся. Хотя порыв, безусловно, понятен. Добро – такая вещь азартная… Только начнешь его творить, и ни один бетонный забор тебя не остановит.

– Не понимаю… – обратилась она ко мне, – как ты с ними живешь? Невыносимые люди. Все бегом да бегом… Нелегко тебе с ними придется, живут как нерусские – с ними даже поговорить невозможно.

Зато со мной поговорить было можно. Я была свежей кровью, поэтому Марья Ивановна меня ждала, и каждый раз за чаем начинался театр.

– Сонь, что скажу… – Она всегда хитро щурилась и указательный палец поднимала точно так же, как сейчас это делает моя дочь. – Подружкам слова лишнего не говори! А то получится, как у меня…

– А что у вас такое получилось?

– Да как же… Ты не знаешь?

– Не знаю, откуда…

– Слушай… – Она подсаживалась ближе. – Была у меня одна подружка. Мы жили вместе в общежитии, я же в университет поступила сразу после войны. Хорошая была девушка, и тоже Машей звали. Мы с ней любили по душам поговорить. И вот я ей доверилась. Мне что-то ночью не спалось, и вот до того захотелось рассказать… Я взяла и сказала той Маше, что отец у меня расстрелян и что в анкете я про это не написала.

– Вот черт вас дернул!

– Да. А утром эта Маша пошла в деканат и донесла, что я дочь врага народа.

– О господи!

– Да… И в тот же день меня отчислили.

Историй было много. К сожалению, я не успела их все прослушать. Антон обычно нас растаскивал по разным комнатам. Я уходила с ним в родительскую спальню, а Боевая старушка отправлялась в маленькую коробочку, которая раньше была детской моего мужа. В этой норке, отрезанной от большой комнаты, не было окна, там помещались только кровать и стол. Старушка погружалась в свою постель как в лодку, и уплывала в потусторонние миры.