Эдвард Резерфорд - Ирландия

Когда они проснулись, уже рассвело. Гроза миновала. День был ясным. Джоан Дойл засобиралась в дорогу, на прощание она тепло поблагодарила Маргарет и даже обняла ее. Уже выезжая со двора, дублинка еще раз обернулась и с улыбкой сказала:

– Мне жаль, что вы не любите Толботов.

Через десять дней Уильям Уолш вернулся из Манстера. Маргарет с радостью увидела, что настроение у него прекрасное. Дела прошли хорошо. Он без каких-либо осложнений встретился в монастыре с графом Десмондом.

– Если только за мной не следили, – сказал он, – то о нашей встрече никто знать не должен.

Когда она рассказала ему о том, что к ним неожиданно наведалась Джоан Дойл, умолчав, правда, о манстерских делах, которые они обсуждали, он очень удивился.

– Жена Дойла – достойная женщина, – сказал он, – а сам Дойл сейчас имеет больше влияния, чем когда-либо. Я рад, что ты сумела подружиться с ней.

Через несколько дней рано утром Уолш уехал в Дублин. К вечеру он вернулся, и как только он вошел в дом, Маргарет сразу поняла: что-то случилось. Они поужинали вдвоем, Уолш выглядел задумчивым, но молчал. Однако в конце ужина он тихо спросил:

– Ты ведь никому не говорила, что я ездил в Манстер?

– В Манстер? – Маргарет почувствовала, что бледнеет. – Зачем бы я стала говорить? Что-то случилось?

– Это очень странно, – ответил Уолш. – Ты ведь знаешь, я очень рассчитывал на то место в парламенте. Сегодня я разговаривал об этом с одним человеком из королевской канцелярии, и он, в сущности, дал мне понять, чтобы я не хлопотал понапрасну. Понимаешь, я ведь надеялся на довольно широкую поддержку. От людей вроде Дойла и Фицджеральдов. Но, по словам того чиновника из канцелярии, у Килдэра теперь есть обязательства перед другими людьми. Вероятно, так он хотел дать мне понять, что граф больше не желает меня поддерживать. Я поспрашивал еще кое-кого, и у меня сложилось впечатление, что против меня кто-то высказался. – Уолш покачал головой. – Даже Дойл, которому я доверяю, держался как-то неловко и сказал, что он пока ничего не знает. Но когда я уже уходил, он как-то странно посмотрел на меня и сказал: «В Дублине сейчас бродит такое количество слухов, что никто из нас не может чувствовать себя в безопасности». Это его слова. Ничего другого я предположить не могу, кроме того, что кто-то прослышал о моей поездке в Манстер и распустил слух. Ты точно не знаешь, кто бы это мог быть?

Маргарет смотрела в окно. Еще не совсем стемнело. Оконные стекла выделялись на фоне сумерек бледно-зелеными прямоугольниками.

Это Джоан Дойл. Больше некому, думала Маргарет. Значит, она обо всем рассказала мужу. Может, она сделала это без злого умысла, просто в доверительной беседе? Или все-таки намеренно хотела причинить им вред? Маргарет вспомнила ее слова, сказанные при расставании: «Мне жаль, что вы не любите Толботов». Да, вот и причина. Она узнала нечто такое, что могло погубить семью Уолш, и дала Маргарет понять, что помнит об оскорблении и считает ее своим врагом. И вдруг ее осенила страшная догадка. Зачем жена Дойла рассказывала о том человеке, ездившем в Манстер? Может, после той неловкой заминки во время ее разговора с Ричардом она догадалась, что Уильям поехал именно в Манстер и поэтому его родные что-то недоговаривают? И все ее сладкие речи той дождливой ночью были лишь уловкой, попыткой выведать побольше?

– Нет, – сказала Маргарет. – Даже не представляю.

Ей было стыдно за ложь. Но разве могла она признаться мужу, что сама стала причиной этих слухов? Разве он простил бы ее? Она вдруг подумала, что жена олдермена могла предвидеть и это тоже.

– Мне этого никогда не узнать, – с грустью произнес Уолш. – Когда эти люди не хотят говорить, спрашивать бесполезно. – Он вздохнул. – Тишина, как в могиле.

– Но может быть, – с надеждой сказала Маргарет, – они просто вообще передумали насчет парламента?

– Может быть.

Но Маргарет знала, что муж в это не верит.

А сама Маргарет только и могла теперь думать что о Джоан Дойл и о том, как и когда она сможет ей отомстить.

Когда муж вернулся домой, Ева О’Бирн не сказала ни слова. Но подготовилась к его приходу с большой тщательностью.

Назавтра было 29 сентября, Михайлов день – один из главных праздников церковного календаря. И думая об этом совпадении, она постоянно ловила себя на том, что не может сдержать улыбки. Как удачно все сложилось.

Утром она отправилась к Бреннанам. Сам Бреннан был в поле с коровами, и Ева видела, как он с удивлением посмотрел в ее сторону. Его жена стояла на пороге хижины. У нее было широкое веснушчатое лицо и, как показалось Еве, нагловатый взгляд. Это была довольно симпатичная шлюшка, едва ли достойная ее внимания. В пыли у ног молодой женщины играл мальчик лет трех на вид. Ева вдруг подумала, что этот ребенок мог быть сыном ее мужа. Она внимательно посмотрела на мальчика, но не заметила никакого сходства. Потом она пожала плечами. Разве это имело какое-то значение? Она сказала женщине несколько ничего не значащих слов. Ее сейчас больше занимало то, как выглядит их лачуга изнутри, но разглядеть почти ничего не удалось. Когда она была здесь несколько лет назад, жили они довольно убого. Ева скользнула взглядом по полю, что спускалось вниз по склону. Это была хорошая земля. Через несколько мгновений она молча кивнула девушке и пошла обратно к дому. Теперь Бреннаны начнут гадать, зачем она приходила, подумала Ева. Вот и пусть гадают.