Эдвард Резерфорд - Ирландия

– Бога ради, езжай! – заявил он ей. – Тебе не за что винить Харольда. Никакого отношения к Бриану Бору он не имеет. А ты и так чтила память об отце куда дольше, чем следовало. Да и для Ленстера ты сделала достаточно.

Она даже не знала наверняка, где сейчас Харольд. Остался ли в своем имении или уехал к королю О’Нейлу? Его предложение прозвучало достаточно категорично. Она должна появиться у него к Пасхе, но не позже. Ей казалось, что для любого разумного человека разница в несколько дней или даже недель не столь существенна, но что-то в характере норвежца подсказывало ей, что он будет стоять на своем. Эта черта ужасно раздражала ее и в то же время не могла не восхищать. Если она приедет к нему после Пасхи, его сердце закроется для нее навсегда. О свадьбе можно будет забыть, Килинн знала это.

Она могла признать то добро, что он сделал для нее, могла даже признать свою неправоту, но она не желала, чтобы ею помыкали. А Харольд, сделав предложение именно таким образом, утверждал свою власть над ней, и она не знала, как ей поступить, не потеряв при этом лицо. Принять его условия означало потерять гордость, и она решила повременить, насколько это возможно, и поискать достойный выход.

Но не только это тревожило ее. До сих пор довольно двусмысленное положение Харольда никого не заботило. Все знали, что своей безопасностью он обязан Морану, точно так же, как она, в свою очередь, должна быть обязана ему сохранением своего поместья. Но теперь близилась великая битва, и кто бы ни победил в ней, потери предстояли ужасающие. Если теперь она на глазах у всех покинет Дифлин, чтобы уйти к человеку, который находится под защитой Бриана, а потом дифлинцы Бриана разобьют, ее дезертирство вряд ли будет воспринято благосклонно. Возмездие может быть ужасным. А если она останется и Бриан победит, то окажется в ловушке в горящем городе. Но больше всего ее потрясло то откровенно циничное предложение, которое сделал ей сын перед своим отъездом.

– Ты ведь понимаешь, – сказал он, – что для нас как для семьи было бы лучше всего иметь своего человека в каждом из лагерей, чтобы мы смогли помочь друг другу при любом исходе. Я, разумеется, буду в лагере Ленстера, но если ты будешь с Харольдом…

– Ты хочешь сказать, – с горечью произнесла Килинн, – что мне следует перебраться в лагерь Бриана?

– Ну, не совсем так. Просто Харольд – друг Морана, а Моран… – Арт пожал плечами. – Ну, это не важно, матушка. Я ведь знаю, что ты этого не сделаешь.

Будь они все прокляты, думала Килинн. Прокляты. Впервые в жизни она действительно не знала, что ей делать.

Церковная служба в честь дня Входа Господня в Иерусалим уже началась, когда на причале появился некий человек. Слегка сутулясь, он шел вдоль строя кораблей, направляясь к одному из них. Его товарищи разбрелись кто куда. Да они и не были товарищами – так, встретились в одном походе, а потом могли никогда больше не увидеться. Но ему было все равно. В друзьях он не нуждался. Когда он шел по деревянному настилу причала, губы его кривились в усмешке.

Он жил во многих местах. Трое его сыновей выросли в Уотерфорде, но несколько лет назад он поссорился с ними и с тех пор почти их не видел. Они стали уже совсем взрослыми, и больше он ничего им не был должен. Впрочем, когда они были еще детьми, он им кое-что дал.

Он ходил на торговых судах и какое-то время жил с одной женщиной из небольшого портового городка на реке Бойн. Местные, из тех, что говорили на кельтском, прозвали его Дуб-Гэллом – темным чужаком, за его смуглую кожу. Даже его женщина называла его «мой Дуб-Гэлл». Это очень веселило его товарищей, и вскоре его имя стало известно и в других местах, и даже в Уотерфорде его сыновей стали называть детьми Дуб-Гэлла. Теперь это прозвище перестало его забавлять. На ладье его звали настоящим именем: Сигурд.

В последние несколько лет он вел бродячую жизнь, был и наемником. В Дифлин он прибыл накануне вечером, вместе с Бродаром, которого наняли короли Ленстера и Дифлина. А улыбался он не потому, что его ждали щедрая плата и возможность хорошенько поживиться, а потому, что совсем недавно узнал весьма приятную новость.

Харольд Норвежец, этот рыжий мальчишка-калека, был все еще жив.

Все эти годы он помнил о Харольде и часто представлял себе их встречу. Но забот в жизни и без того хватало, а судьба все никак не сводила их вместе. С возрастом его ненависть к норвежцу приобрела новые краски. Если в юности он горел желанием во что бы то ни стало убить проклятого хромоножку, чтобы отомстить за свой род, то теперь, когда стал зрелым мужчиной, одного убийства ему уже было мало. С жестоким наслаждением он представлял себе боль и унижение, которым он мог подвергнуть своего заклятого врага. Последние несколько лет эта мысль неотступно преследовала его, не давая покоя, словно незавершенное дело или неоплаченный долг.