В. Строгальщиков - Стыд

Что ты здесь делаешь, тоскливо подумал Лузгин. Что ты вообще делаешь, старый дурак, посмешище… Мышцы руки свело судорогой, нестерпимо болел локоть, диктофон начал мелко подрагивать. И вспомнилось, как на уроке физкультуры им приказали держать на вытянутой руке обычные фанерные линейки — тест на выносливость. Лузгину пришлось соперничать с девочкой, и его линейка была на пять сантиметров короче. Посмеиваясь, он сказал физруку, что так нечестно. Он не запомнил, сколько минут продержался тогда (ему казалось — вечность), но вдруг линейка сама выпала из пальцев, класс завопил, рука повисла плетью, в глазах у победившей девочки сверкали слезы, счастливое ее лицо все было в некрасивых темных пятнах, и Лузгин возненавидел девочку на всю оставшуюся жизнь — так ему казалось в тот момент первого его мужского поражения. Через год они целовались в подъезде, а рука болела до вечера, даже почерк изменился…

Услышав знакомый голос, Лузгин поднял голову. К шнуру протиснулся небезызвестный Разумнов, боец-фельетонист, гроза властей, защитник обездоленных.

— Эдуард Русланович! — воскликнул Разумнов, вызывающе накрыв ладонью красную преграду. — Я был вчера на вашей встрече с профсоюзами. Как вас приветствовали! Как отца родного. Мне показалось, вы даже немного смутились… Было такое?

Агамалов беззвучно рассмеялся, кивая головой. Лузгин от неловкости переступил ногами и даже опустил руку с диктофоном. Вот же дурак Маразумнов, нельзя же так в лоб, так топорно, стыд же какой, что он про всех нас подумает, Хозяин…

— Было, было, — с улыбкой произнес Агамалов. — Но что поделаешь? Что поделаешь, если в этом городе каждый камень тебя знает?

Счастливый фельетонист исчез. Лузгин вгляделся сбоку в лицо Хозяина и вдруг увидел, что маразумновская лесть действительно доставила ему удовольствие. Агамалов вновь смеялся, вздрагивая всем корпусом, и казалось, что он слегка подпрыгивает на месте. Некрасиво выглядит, заключил Лузгин, надо подсказать Пацаеву — пусть поработает с Хозяином, исправит, несолидно это… Он вздохнул и снова поднял диктофон. Малорослая косматая девица что-то щебетала за барьером, Агамалов приблизился к ней, оглянулся и плавно повел кистью:

— Да уберите вы это…

Охрана отстегнула шнур, пресса дружно обступила Агамалова, буквально притиснув к нему щебетавшую девицу. Лузгина оттерли на периферию, он выключил диктофон и положил в карман. Пацаев сзади дернул его за руку:

— Записал?

— Запомнил.

— Столбовая фраза! И как прозвучала, а?

Лузгин повернулся к Пацаеву, чтобы отбрить его на месте за эту помпезную глупость, и увидел старика, с высоты своего роста, будто с каланчи, глядевшего поверх голов в опрятно стриженый затылок Агамалова. Лузгин отодвинул Бореньку и подошел. Они со стариком еще не виделись сегодня, расставшись накануне вечером после концерта местной самодеятельности, — тесть звонил из номера домой, долго молчал в трубку, потом махнул рукой на Лузгина: иди, свободен, известий нет. Лузгин спустился вниз, нашел там Геру Иванова и проиграл ему, нетрезвому, пять партий на бильярде.

— Привет, Степаныч, — по-домашнему поздоровался Лузгин. — Не звонил еще?

— Звонил, — сказал старик.

— Ну, понял… Как ты?

— Лучше всех.

Позади захлопали в ладоши. Разомкнув круг, к ним приближался Хозяин, и Лузгин хотел посторониться, но замешкался, а потом и вовсе сделал шаг навстречу.

— Здравствуйте, Эдуард Русланович. Я — Лузгин, зять Ивана Степановича. — Прозвучало нахально, однако по-иному в данной ситуации он и не мог отрекомендоваться. Агамалов руки не подал, но смотрел на Лузгина с поощряющим ожиданием. — Можно вас на два слова?

Хозяин кивнул, свита деликатно отступила. Лузгин оглянулся — не услышит ли старик? — и тихо произнес:

— Вы в курсе, что случилось с внучкой Плеткина?

— Да, — сказал Хозяин. — Да, мы в курсе.

— И что?.. Ну, как там…

— Мы работаем.

— По-вашему, надежда есть?

— Конечно. — Взгляд Агамалова немного потускнел, но все еще был разрешительно спокоен. Понимает, сволочь, что это лишь прелюдия, что не за тем я сунулся к нему; какой позор, прикрылся бедной Анечкой, но ведь деваться некуда, другой такой возможности может и не быть…

— Еще один вопрос, если позволите.

В глазах у Агамалова мелькнула снисходительная скука.

— Не могли бы вы, Эдуард Русланович, принять на пять минут моего товарища?

— По какому вопросу?

Лузгин долго готовился к этой секунде. Ибо знал, что неправильно построенная фраза может все испортить раз и навсегда.