В. Строгальщиков - Стыд

Он отдавал себе отчет, что след, виляя, может завести его неведомо куда или вернуть на трассу, сделав петлю, и будет только хуже, но почему-то Лузгин верил человеку, задолго до него сошедшему с лыжни и углубившемуся в лес: наверняка тот знал, что делал. След был нетвердый и проседал под узкими лыжами, а палки и вовсе проваливались в снег до половины, когда Лузгин пытался ускоряться. Он собирался поднажать и пересечь кольцо, а уже там, вблизи трассы, отдыхать в засаде, высматривая женщину с запримеченным номером, но с каждым шагом двигался все медленнее, пока не замер окончательно, прислонившись плечом к большой сосне, последней перед зарослями новых посадок, рассекавших лес широкой полосой. Стирая шапкой пот со лба, он подумал, что тысячу лет не стоял вот так на лыжах посреди леса — один, без курева, с пересохшим ртом и ватными ногами. Он наклонился, зачерпнул перчаткой снег и принялся его жевать, сердито удивляясь, почему тот хрустит, как песок, и совершенно не желает превращаться в воду.

Вначале он заметил дым. Вернее, ему показалось, что над зеленой щеткой посадок качнулось что-то сизое. Лузгин всмотрелся и снова увидел короткое облачко, а ниже, среди тонких сосен, неясное движение, приметное в общей неподвижности.

Он как-то сразу понял, в чем тут дело, тем более что след шел в том же направлении. Лузгин хихикнул, выплюнул снег и тихо двинулся вперед.

— Физкультпривет! — тоном сообщника воскликнул он, приблизившись. — Есть закурить?

Гера Иванов взглянул на кончик сигареты и помотал недовольным и пухлым лицом.

— Жаль, — сказал Лузгин. — Может, оставите?

Иванов переступил лыжами, еще раз затянулся и уронил сигарету.

— Чего ты везде лезешь? — Первый вице-президент натянул перчатки, просунул кисти в петли лыжных палок. — Чего тебе надо?

— С чего ты взял? — растерянно спросил Лузгин. — Никуда я не лезу.

— Шибко умный, да? — Иванов, сощурившись, посмотрел ему в глаза. — Лезет и лезет…

— Да что с тобой, Гера?

— Не лезь… Понял? Не лезь! А то смотри… Не вылезешь.

— Пошел ты на хрен, Иванов, — сказал Лузгин уже в спину удалявшемуся лыжнику. — Лечиться надо! Гера, подожди!..

Лузгин сплюнул себе под ноги и тут увидел, что окурок лежит целехонький и даже дымится еще. Непроизвольно он наклонился и протянул руку, потом со злостью плюнул снова, не попал и стал вбивать окурок в снег ударами правой лыжи.

Лузгин не помнил, чтобы в детстве с ним играли взрослые. Он всегда играл сам. Из покупных игрушек остались в памяти железный волчок и жестяная модель самолета «Аа5». Волчок раскручивался с жужжанием и далее тихо гудел, поводя боками, на крашеном деревянном полу и падал с коротким грохотом. Модель летала под потолком на суровой нитке, привязанной к шнуру электролампы, и жужжала так похоже на волчок своим пружинным заводным моторчиком. Пружину раз в неделю, приехав с вахты, заводил квадратным ключиком отец, держа самолет в ладони на весу, и он же запускал его в полет широким махом и быстро пригибался, садился на пол рядом с Лузгиным, и потом они вместе вертели головами, пока не кончался завод или нитка не обматывалась вокруг шнура. Отцу нравилось это занятие: по молодости он служил в авиации. Однажды Лузгин попросил сам запустить самолет; сидя на плече у отца, что было сил толкнул его от себя, но тот почему-то вернулся и ударил отца по лбу крутящимся винтом. С той поры модель лежала на шкафу, был виден только хвост с красивой звездочкой — Лузгин смотрел на нее и ждал, когда отец вернется с вахты. Просто так играть с самолетом ему не разрешалось, потому что маленький Лузгин мог его сломать. Отца давно уже не было на свете, а сам Лузгин был нынче вдвое старше его тогдашнего. В самолете потом испортилась пружина, отец пытался починить, но ничего не вышло. Не способная к полету жестянка была отдана Лузгину на растерзание; и через пару дней, разобранная по частям, уже валялась в мусорном ведре. Волчок же, механизм более примитивный, оказался прочнее, долговечнее и перешел по наследству к младшему брату. А еще из игрушек детства помнились болты и гайки с буровой и мамины катушки из-под ниток; Лузгин часами в одиночестве возил их по полу или расставлял по подоконнику на манер оловянных солдатиков, о существовании которых знал из детских книжек. Лузгину исполнилось четыре года, он уже умел читать, но ни разу не бывал в кино, а слова «телевизор» в пределах молодого города нефтяников тогда еще никто не слышал.