Анна Эрде - Дом на улице Гоголя

— Вы полагаете, — заговорил Дунаев, — что, если бы вы были страстно влюблены в свою будущую жену, то с рождением ребёнка ваша влюблённость только возросла бы?

Сергей не знал, что ответить.

— Дружище, вы находитесь в плену одного из самых распространённых и опасных заблуждений цивилизованного человечества. Я озвучу это заблуждение: влюблённость и семья — явления одного порядка, первое есть логическая предпосылка второго. Если вам вдруг безумно понравится конфетный фантик, неужели вы тут же решите, что и сама конфета априори замечательная, и что она одна будет всю жизнь насыщать ваши вкусовые рецепторы? Абсурдно, скажете? А не абсурдно полагать, что миллионы и миллионы людей, до нас наступившие на грабли под названием «женитьба по большой любви», существуют сами по себе, а вот я, такой весь из себя королевич, — сам по себе, у меня всё будет иначе, уж моя-то любовь будет вечной? Или, может быть, наши предшественники, которые сначала страстно любили, а потом не менее страстно ненавидели своих жён, бросали их с малыми детьми, которые избивали, а то и убивали предмет своего недавнего обожания — все они поголовно глупее и порочнее нас с вами?

Влюблённость, дружище, — самая ненадёжная и самая коварная вещь на свете. Она, конечно, проходит, но чем сильнее она была, тем яростнее отмашка маятника. Любовь уходит только потому, что она уходит всегда, и она оставляет после себя пустоту. Человеку плохо, он жаждет возрождения прежних ярких чувств, но каким образом? — ведь рядом с ним совсем не та женщина, которая когда-то очаровала его. Замужество и материнство изменили её характер до неузнаваемости: она стала основательнее, рассудительнее, прагматичнее, и, стало быть, скучнее; она уже не так молода и хороша, располнела после родов. Эта другая женщина больше не вызывает в нём пылкой страсти, и он оскорбляет, унижает женщину, он бьёт её по лицу, и маятник вновь даёт отмашку — слёзы, раскаяние, примирение, любовь-морковь. А через какое-то время происходит неизбежная отмашка в противоположную сторону. И во всём этом колебательном кошмаре живут дети. Что вы обо всём этом думаете, Сергей?

— Думаю, что вы смешиваете в одно такие разные понятия, как любовь и влюблённость.

— Понятно: влюблённость — это что-то лёгкое, быстротечное, а любовь более устойчивое и более сильное чувство. Между теми, кто встретил свою половинку, влюблённость переходит в любовь. Так?

Сергей пожатием плеч подтвердил, что, да, что-то вроде того.

— Вот это и есть основная ошибка: влюблённость никогда не переходит в глубокое чувство; мало того, зарождению настоящей близости влюблённость скорее мешает, чем способствует. Глубокая приязнь между мужчиной и женщиной принципиально возможна, но только в одном случае: если они станут единым организмом. Во всех остальных вариантах между мужчиной и женщиной существует всё, что угодно: борьба, желание выжить за счёт другого, самоутверждение, стремление получить власть хотя бы над одним человеком, но зато власть безграничную — всё, что угодно, но только не добрая привязанность. Между мужчиной и женщиной изначально заложен неразрешимый конфликт, и только когда они становятся единым организмом, их нормальная эгоистическая любовь распространяется на партнёра — на того, кто уже часть тебя самого. А для того, чтобы стать единым организмом, требуется не страсть или никому не понятная духовная близость, и не лирика, не прогулки при луне, не общие музыкальные предпочтения, и прочая романтическая дребедень, а добросовестное и регулярное исполнение супружеского долга.

Лицо внимательно слушающего Сергея при последних словах собеседника моментально вытянулось, и это развеселило Дунаева.

— Вижу, вы правильно поняли меня, дружище, — отсмеявшись, сказал он. — И вас шокировала моя прямолинейность. По-вашему, нужно произносить «интимная близость», «любовное соитие» или как-то в этом духе? Для супружеских отношений весь этот словесный жонгляж не годится, здесь чем проще, тем лучше. Супружеские отношения — это физиология, это работа двух организмов по созданию одной общей физиологии. А вот когда будет образовано «тело едино», всё сразу станет на свои места. Тогда люди начинают понимать, что эмоции, которыми они так дорожили — всего лишь волны на поверхности моря. А жизнь — она внизу, она глубоко, там устойчивая пищевая цепочка, там, вроде бы, общий для всех филогенез, однако в каждом дому по кому собственного биоценоза, там кожей ощущаются миллиарды прошедших до нас лет и миллиарды тонн горько-солёной воды, и там капризы, принимаемые нами за серьёзные чувства, теряют смысл.