Анна Эрде - Дом на улице Гоголя

Осенью появились первые заказчики, первые заработки — первые результаты, и стало ясно, что ничего утопического в их планах нет. Дело пошло, их строительный кооператив заработал, и, несмотря на яростные протесты жены, Сергей уволился с кафедры. Он занимался проектировкой, доверяя разрабатывать отдельные узлы тем своим бывшим студентам, которых наметил в сотрудники будущего частного архитектурного бюро. Труд молодых сотрудников хорошо оплачивался, но не это было их главной мотивацией. Не оттого они добросовестнейшим образом корпели над убогими фантазиями нуворишей, пытаясь хоть как-то соотнести их с культурными нормами. У ребят появилась цель — высокая архитектура, и они верили, что бывший препод сможет на неё вывести. Наташа не только освободила Сергея от всех бумажно-бюрократических забот, но и, предварительно окончив соответствующие курсы, взяла на себя бухгалтерию. Всё больше времени Сергей проводил на улице Гоголя. Наташа оставалось не слишком разговорчивой, но для их душевного соучастия разговоры перестали играть важную роль.

Зимой, когда заработавший механизм перестал требовать от них постоянных усилий, Наташа уговорила деда надиктовывать ей воспоминания. Она убеждала Ивана Антоновича, что рано или поздно понадобятся свидетельства людей, прошедших через богатый на перемены и события российский двадцатый век. Пусть мемуары будут отрывочными, но с точными, может быть, малозначительными на чей-то взгляд, деталями, с атмосферой тех лет, с непосредственными переживаниями.

— Расскажи о том, как и почему ты оказался в Загряжске. Расскажи о том, как вы пережили войну. Если живой памяти не будет хватать, начнётся мифотворчество.

— Мифотворчество в любом случае начнётся, никакие свидетельства ему не помешают. Так устроен человек: тьмы низких истин всегда будет дороже нас возвышающий обман, — возражал Иван Антонович, но, в конце концов, согласился повспоминать.

— Я тебе, Наташенька, о многом рассказывал, но, когда формулируешь мысли для отображения их в письменном виде, появляется упорядоченность, вспоминаются упущенные детали. Даже если это нужно только тебе одной, уже есть смысл.

— Как минимум, нас уже двое заинтересованных, — вставил Сергей, подняв голову над чертежом.

Начались вечера, когда Сергей работал над очередным проектом ещё одной помпезной дачи и в пол-уха слушал рассказы Ивана Антоновича. Дед вёл неспешный рассказ, Наташа стучала по клавишам пишущей машинки, а душа Сергея наполнялась тихой радостью. «Вот бы ещё дорваться до настоящей творческой работы, тогда было бы полное счастье», — думал он, умилённо глядя на дорогих ему людей. О том, что счастье это ворованное, Сергей не думал совершенно. Он возвращался домой, подбрасывал к потолку радостно повизгивающую дочку, перешучивался с сыном, обсуждал обыденные, но бесконечно важные вещи с женой, отправлялся с ней в постель, исправно выполнял супружеские обязанности, и это становилось последним аккордом в создании его жизненной симфонии.

Но тёмные тучи на личном небосклоне Сергея всё же наблюдались. Самая мрачная из них, временами застилавшая собой всё его небо, наползала всё с той же со стороны — от неустроенной жизни подруги. Эта туча, способная однажды пролиться дождём Наташиных слёз, за край сознания уходила нечасто. Вторая тучка, поменьше, но тоже довольно настырная: отсутствие ещё одного плеча, на которое он мог бы опереться, отстраивая красивое здание собственного архитектурного бюро. Недостающее плечо ему мог подставить только один человек — Герман Мунц, но Сергею никак не удавалось увлечь его своими идеями.

Как в Илье Муромце в его без малого двухметровом друге много лет спала огромная сила — Сергей не сомневался в её наличии — и никак не могла проснуться. Герман терял квалификацию, занимаясь рутинной работой, для которой и института оканчивать не имело смысла, хватило бы и техникума, тем не менее, начинаниями Сергея он не зажигался. Не могут в супружеской паре оба быть ведущими, рассуждал Сергей, один пробивается, действует вовне, другой обеспечивает тылы. При правильной расстановке сил в тылу находится, разумеется, женщина, а в семье друга инициативу во внешней деятельности захватила жена. Хоть и был с ней знаком Сергей с семнадцати лет, хоть и восхищался порой её упорством и стремлением к самореализации, а за угнетение Гериного таланта всё же недолюбливал.

Заметную роль в подавлении творческого импульса друга играл довольно мутный тип — Алексей, или Лёха, как его называл Герман. С ним друг Сергея после окончания института все годы проработал в одной конторе, и всё это время слышал от него в разных формах один и тот же совет: не высовываться. Лёха и от участия в конкурсных проектах, и от перехода на работу к Сергею активно его отговаривал. Правда об этом самом Алексее заключалась в том, что он заявился в офис к Тимохину и напрашивался в кооператив, причём не вместе с Германом, а вместо него.