Ольга Шамборант - Опыты на себе

Я далека от идеи борьбы с каким-то там оголтелым ворьем, перекраивающим исторический центр под свои нужды. Слишком многое отделяет наши нынешние реалии от той истории, которую какая-то разновидность горе-активистов все еще пафосно охраняет. Не стало, как не было, не только казаковского архитектурного ансамбля, но нескольких поколений самых разных и несовместимых сословий, проживавших в нем на протяжении века. Не крыльцо, ведущее в квартиру священника «вдовьего дома», ликвидировали, а мое, мое высокое крыльцо, на котором мы с подружками столько раз играли в дочки-матери и вместо кукол были живые малыши, брошенные на нас задроченными тяжелейшим бытом мамашками. Моего, некогда необъятного и до конца не познаваемого двора не стало!

Там ведь можно надолго застрять – в так мною обожаемых сорняках задумчивого детства, загуляться во дворе, где я начала жить на свете и дожила лет до семнадцати, где было мною поглощено столько информации о строении растений и о структуре послевоенного социума. Одному штандру можно посвятить целую главу, если поднапрячься. А ляги? (Если вы молоды, поясняю: мяч ударяется об стенку, а когда он от нее летит к вам, вы должны, задрав свои «ляги», через него перепрыгнуть. Короче, он пролетает у вас между ног, но поскольку об стенку он ударяется довольно высоко, а место, где вы ожидаете его прилета, устанавливает бесспорный лидер всех и всяческих игр, то приходится изрядно подпрыгивать. И хотя всегда очень не хочется принимать в игру всякое дворовое барахло типа профессорской дочки-внучки или некондиционных мальчишек, – специфика игры такова, что чем больше народу, тем больше нетерпение, когда же подойдет твоя очередь подпрыгивать, – и тем сильнее азарт). К дому была приделана огромная пожарная лестница, начало которой было забито досками, чтобы никто зря не лез, тем более что наверх простым смертным было нельзя, у нас и чердак был запломбирован, потому что напротив помещался дом Берии и смотреть поэтому туда было нечего, то есть как раз было на что. Так вот этот получившийся высокий деревянный щит на лестнице служил нам «стенкой» для всех виртуозных игр в мяч. В целом я справлялась не хуже или несильно хуже других. В каждом виде игр были свои ассы. Да не в этом все же дело. Это все равно, что говорить, что и тогда была погода. Парией я, конечно, была всегда. Уж очень мы не вписывались ни в один законно существующий на земле социальный слой. Но благодаря моему сильному характеру никто все же не мог этим успешно воспользоваться и попробовать травить меня, как травили Бэлку Мандель за то, что еврейка ярко выраженная, что живет в подвале с одной матерью, что ходит к ним старый колоритный еврей из овощного магазина по кличке «Будьте любезны». Подозревая ее в том, что она уже имеет взрослое оволосение, – уж очень мощная копна была у нее на голове, да и постарше нас она была, мальчишки пытались поймать ее и проверить, заставить показать. Помню, как она бедная безропотно мчалась от них, и я успела впустить ее в наш подъезд, который, как и мы сами, отличался от других: он запирался изнутри и вел только в одну квартиру (бывшие апартаменты священника при вдовьем доме). Я успела впустить ее и захлопнуть дверь, мы стояли с ней в страшном волнении, в полутьме, она задыхалась, в дверь рвались эти сраные шибздики, похожие на гнилые фрукты, оставшиеся выброшенными на рынке после целого дня торговли. Она не была мне близка. Она училась играть на арфе, потому что это был единственный инструмент, который разрешалось в процессе обучения не иметь у себя дома, а нищета их с матерью вполне соответствовала всем остальным обстоятельствам их жизни. Тогда стояние в полумраке подъезда и страх, несмотря на запертую дверь (когда к тебе ломятся, тебе страшнее, чем сама по себе реальная ситуация, а те, кто ломится тоже сатанеют больше, чем собирались), никак не отражались на наших отношениях, я не чувствовала себя спасительницей, я просто поступала по-своему, как всегда – по-своему. Даже неловкость какая-то воцарилась ненадолго и, если бы при других обстоятельствах можно было бы как-то порасспросить ее о житье-бытье, то «здесь и сейчас» это было неуместно. Тогда все же самым главным защитным впечатлением от жизни был этот самый полумрак в подъезде, который тогда именовался у нас «сенями». Свет пробивался через верхнее старинное полукруглое окно, застекленное секторами, через щели неплотно смыкающихся деревянных дверей, сквозь отверстие для ключа нижнего нефункционирующего замка. Так и длилось – сердцебиение и невольное изучение законов геометрической оптики… Когда проходило достаточно времени (по законам жанра), мальчишки угасали и отправлялись восвояси на другие подвиги куда-нибудь вглубь двора (тогда по крайней мере двор был необъятным), я приоткрывала дверь, убеждалась, что при любом раскладе она до своего подъезда добежит, и выпускала ее. Потом арфа видимо накрылась в связи с тяготами реальной жизни, и она, закончив или даже не закончив школу, пошла торговать в овощной магазин, видимо по протекции «Будьте любезны».