Ольга Шамборант - Опыты на себе

Эх! Практически до всего надо просто дожить. Лучше, конечно, не дожить. Но вот, то самое, что, как казалось, было не-удачей и диссонировало в каком-нибудь гениальном произведении, те же разговоры со сфинксом у того же Венички – вдруг окажутся просто чуть ли не явью, но уж актуальность, в случае чего, приобретут в мгновенье ока. Только повернись жизнь совсем уж безнадежным боком. Таким, где до основы вытерта ткань утратившего цвет пальто, беззубая щель кармана оттопырена, но не более, чем грязным мятым давнишним носовым платком, ну и т.д. А таким вот боком, как это ни странно, жизнь может повернуться практически любому человеческому существу, в том числе и очень много и подробно о себе понимающему. Ибо в том и штука, что простота мироустройства намного хуже и коварнее даже воровства. А воровство, кстати, если кто с ним всерьез столкнулся, когда обчистили, например, не имеющий никакой рыночной ценности твой драгоценный мир души (читай: деревенский дом), – тоже очень болезненная вещь.

Простота подразумевает в первую очередь наше упрощенное о ней представление. Наше простодушие – его не следует путать с чистосердечием. Простодушно мы полагаем, что кто-то, кто-нибудь, сделает нам все как нам надо, а чистосердечно следует признаться себе, что все это мы должны сделать сами.

Когда пейзаж бытия начинает напоминать вам лишь пустой стакан, причем из-под всего лишь воды, но при этом грязный, вы начинаете понимать, что нет ни отгадки, ни верного решения, ни отмычки, ни уловки, нет никаких поблажек в принципе. Кто виноват? – Сам виноват. И даже на мятущийся вопрос “Что делать?” есть только один ответ – “все делать”. Это почти что эхо в том самом пустом стакане.

В чем собственно состоит сугубая задача мыслителя? Да установить, что под чем скрывается, что и как мы переименовываем. Поразительно, но основное занятие человечества, отнимающее почти всю его энергию, это, так сказать, работа на отвод глаз. Как звери, которые тщательно закапывают свои какашки, да еще проверят, хорошо ли сделали, – понюхают с пристрастием… Или еще – собаки, обожающие вываляться в каком-нибудь дерьме или тухлятине, чтобы все, видимо все-таки недруги – подумали, что вот это идет не Тузик или там Джесси, а какое-то непонятно кто, какая-то тухлая селедка.

Ведь все дело в том, что не так уж все и скрыто в бытии, как мы сами запутываем картину сознательно-бессознательно.

Этот гигантский сговор-спрут держит в своих клешнях все человечество. И просто смешно, когда какие-нибудь правдолюбцы, «правдивые журналисты» что-то там выводят на чистую воду, когда вся система опознавательных знаков – ложная.

Вот я вчера, спешно эвакуируясь с работы домой – к туче дел и проблем, шла пешком не по «главной магистрали», а задами. Боковым зрением вижу: около длиннющего девятиэтажного блочного бело-серого барака, ближе к торцу, под группой чахлых деревьев стоит маленькая, лет трех-четырех, девочка в ярко-розовых, каких-то очень летних одеждах и – отчаянно орет. Она плачет, но не горько, не жалко, не от горя, а требовательно-отчаянно. Плачет так, как это делает уже слегка опытный ребенок, когда он почти уверен, что на поводу у него не пойдут, но вырваться из отчаянья собственного провала не может, – нервы начинают жить самостоятельной жизнью. А рядом стоит явно старший брат, не очень еще большой, но в другой возрастной категории – лет одиннадцати. Нет, ничего криминального, нет. Просто – взаимоотношения. Может быть, он лишь проводник родительской воли. Взаимоотношения – это когда один человек не дает другому делать то, что тот хочет.

Она кричала, и это звучало как приговор всем иллюзиям по поводу жизни. Вот так, и только так. И только это. Это – правда. Нестерпимость .

А мы все время под видом культуры делаем вид, что все нормально, а то и правильно, а то и прекрасно.

Когда же случается большое бесповоротное и очевидное горе, мы только притихаем, не смиряемся, не соглашаемся, не верим даже в него полностью. Мы начинаем грезить, видеть сны наяву, как будто наша задача – не дать горю испортить прекрасную картину мира. Горькое горе оттого еще такое страшное, что страшно становится за эту самую картину мира. Как же ей оставаться после “такого” столь же прекрасной, а оставаться прекрасной ей почему-то совершенно необходимо. Ваш предательский организм и сам – часть этой предательски прекрасной картины мира. Он предлагает вам провести горе со всеми удобствами с помощью своих ходульных халтурных аттракционов, таких, например, как бешеное скольжение мимо цели. С полной очевидностью прослеживается эта своего рода самостоятельная жизнь компьютера. Переживание горя, правда, очень похоже на тот дурацкий поток всяких быстреньких процессов, когда загружается компьютер. Это вроде того, как когда за кого-нибудь безумно волнуешься, кто-то из ваших близких-любимых вдруг оказался якобы в опасности, – и вдруг вы начинаете непроизвольно и неудержимо “планировать”, что будет после его (ее) смерти, причем, не вообще, не в серьезном смысле, а по каким-то мелочам, до которых вам и так-то дела нет никакого. Вроде того, кому достанется его новое пальто, кому окажутся впору его резиновые сапоги или что тогда за квартиру платить придется по-другому, несколько меньше, и вещи надо распределить, и мебель почему-то сразу можно будет наконец переставить… Тогда, в такие минуты биохимического маразма, мы обычно не уделяем внимания этому побочному бреду, просто стряхиваем его, а ужаснуться своей паскудной природе – откладываем до лучших времен.