Елена Котова - Период полураспада

– Но у семьи должен быть бюджет, дети должны уметь планировать расходы, откладывать что-то. Нельзя жить от одной родительской подачки до другой!

– Вы, Наталия Семеновна, считаете мою помощь подачками? У наших семей разная жизненная философия.

– Детям действительно будет трудно, – пыталась вставить слово примирения жена Вардуля-папы. – Скоро Лена родит, придется бросить аспирантуру…

– Бросить аспирантуру? Вы хотите сказать, что вы и няню ребенку не намерены оплачивать пополам с нами?

– Няню? Моя жена всю жизнь прожила без прислуги! Безупречно ухаживала за мужем и вырастила сына, которым мы гордимся. Если вы считали правильным всю жизнь баловать свою дочь, рано или поздно придется пожинать плоды такого воспитания.

«Какие интеллигенты в третьем колене? Базарные торгаши!» – так отзывалась теперь Алочка о новых родственниках. Она с ужасом смотрела, с каким азартом ее дочь, подоткнув по-крестьянски подол, моет полы, гладит Колины рубашки, – а ведь дома даже школьную форму ей гладил отец! Для чего она ее растила?

Черно-белые клетки кафельного пола в роддоме… Как будто вчера Виктор Котов сидел и разглядывал их. Только тогда не было рядом Алки, а сейчас она тут. Они с женой молчали, поглядывая на часы. Часы – точно такие же, как тогда, – висели на стене. Раз в минуту большая стрелка в них дергалась, перескакивая на следующее деление-черточку. Коли Вардуля с ними не было, он был в университете.

Ночью, когда у Гули отошли воды, муж отвез ее в роддом. К утру схваток все еще не было, и лишь когда в девять примчалась Алка и устроила скандал, дочери стали делать внутривенную стимуляцию. Около трех спустилась акушерка сообщить, что потуги наконец начались, но обессилевшая от схваток и бессонной ночи дочь не в силах разродиться. Через час вышел врач, сказать, что надежды на естественные роды нет. Речь шла уже не о щипцах, как во времена Алкиных родов, а о вакуумной экстракции. Врач предупредил о возможном повреждении мозга младенца давлением. Виктор и Алка, переглянувшись, дали согласие. Виктор не мог смотреть на черно-белые клетки кафельного пола… Он вышел на крыльцо, закурил, думая о том, как сейчас кромсают его дочь.

В шесть спустилась санитарка – мальчик: сорок шесть сантиметров, вес – два шестьсот пятьдесят!

– Злодей родился, – усмехнулся Котов. – Злодей… Мать измучил.

Когда наутро Гуле принесли белый сверточек с торчащим из него носиком, она взяла его и, вглядываясь в спящее личико, сказала:

– Чуня… Ты мой Чуня… Чунечка… – и приложила сверточек к груди, отчего личико проснулось, чмокнуло губами и принялось энергично сосать молоко, снова прикрыв глаза.

Гуля пролежала в роддоме десять дней, ожидая, пока Чуня окрепнет после тяжких родов, и не догадываясь о кипении страстей в мире, отгороженном от нее больничными окнами. Родители Вардули, узнав, что у ребенка повышенное внутричерепное давление, завели с Котовыми разговор о том, не будет ли правильным сдать ребенка в дом малютки. Горе, конечно, но гораздо меньшее, чем растить ребенка-инвалида с болезнью Дауна или водянкой головного мозга.

– Как у них язык повернулся такое выговорить? Моего внука? Моего злодея в приют? – Котов как лев метался по квартире, куря одну сигарету за другой.

Алка заявила родственникам, что Котовы могут и без их участия вырастить внука, напомнив, однако, что их сын обещал к возвращению жены из роддома сделать в квартире ремонт, потому что в «этот свинарник» везти мать с младенцем невозможно. Колю по телефону она застать не могла, тот сидел в пивной «Ракушка» на Юго-Западной, который вечер подряд отмечая с приятелями рождение сына.

Закупив с Виктором одеяла толстые и тонкие, пеленки, распашонки, марлю для подгузников, чепчики, коляску и кроватку, Алка принялась отмывать квартиру на Ленинском. Остервенело выбрасывала хлам, годами копившийся дедушкой и бабушкой зятя: заржавевшие гвозди в дырявой ушанке, метровые стопки аккуратно сложенных пакетов из-под молока, связки резинок, веревочек, сложенных в коробки из-под консервов. Она выгребала с антресолей чемоданы с оторванными ручками, баулы с тряпками, предназначавшимися, видимо, для мытья полов, сумки, полные бутылок с давно прогорклым подсолнечным маслом – на случай войны, что ли? Под горячую руку выкинула и старую шинель дедушки, и его военную папаху, изъеденную молью, что и стало последней каплей.