Михаил Нянковский - Черновик

Весь следующий день они провалялись в постели, пили, занимались любовью, засыпали, просыпались и снова что-то пили, и снова занимались любовью. Когда уже к вечеру он в очередной раз заснул, снова зазвонил телефон. Он с трудом разлепил глаза и с удивлением увидел, что звонит Игорь Плаксин.

«О, господи, – подумал Сергей, – оказывается, Игорек еще существует. Прямо какие-то тени из прошлого».

– Привет, Плакса!

– Привет, старик. Слушай, мне звонила твоя Оксана. Ищет тебя. Спрашивала твой мобильник. Я, конечно, не дал. Мало ли что. Сказал, что не знаю. Но ты бы ей позвонил. Похоже, там что-то случилось. Я тебе ее номерок сейчас эсэмэской скину.

Когда экран телефона снова загорелся и на нем высветился номер Оксаны, Сергей не сразу нажал кнопку. Что же могло случиться? Она не звонила ему лет пятнадцать, а то и больше, и вдруг… Он почувствовал, что это как-то связано со звонком Наташки. Но как? В голову ничего не приходило, и он позвонил:

– Здравствуй, Оксана! Это я, Сергей.

– Здравствуй, Сережа. – Голос Оксаны почти не изменился за эти годы, но звучал как-то испуганно.

– Что-то случилось?

– Случилось. Наташа в реанимации.

Сергей похолодел:

– Как?! Что с ней?!

Оксана ответила не сразу:

– Передозировка наркотиков.

– Что за бред?! – Сергей уже почти кричал. – Ты шутишь?

– Я не привыкла шутить здоровьем единственного ребенка.

– Но она звонила мне вчера.

– Я знаю, – уже почти спокойно ответила Оксана. – Она от меня звонила. Она приехала на днях, потому что Рене умер.

– Умер?!

– Да, от того же самого. Она испугалась и приехала. Если бы ты ее увидел… боюсь, что не сразу узнал бы. Она хотела попросить тебя устроить ее в хорошую клинику. Думала, что ты со своими связями сможешь ей помочь. Но тебе же, как всегда, некогда. А сегодня сорвалась. Она в Первой городской. Если можешь, приезжай, – сказала Оксана и повесила трубку.

– Быстро собирайся, мы уезжаем, – крикнул он Людмиле и, не обращая на нее внимания, стал торопливо собираться сам.

Девушка поняла, что никаких вопросов задавать не надо, мгновенно оделась и юркнула в машину, почувствовав, что, если бы она не успела, он не вспомнил бы о ней и уехал один.

Было темно и скользко, поваливший вдруг мокрый снег залеплял лобовое стекло, хмель еще не вполне выветрился из головы, но Сергей отчаянно жал на газ, не замечая перепуганных глаз своей спутницы.

«Этого не может быть! – думал Сергей. – Это не могло произойти с Наташкой! С моей Наташкой!..»

Он вспомнил крохотный кряхтящий сверток, который когда-то бережно принял из рук Оксаны на пороге роддома, он вспомнил пухлые круглые Наташкины пяточки, которые всегда целовал перед сном, он вспомнил розовое платьице с кружевными оборками, которое прислал ей в подарок Уинсли и в котором она со своими золотистыми кудряшками была похожа на настоящую маленькую принцессу…

«Нет, это невозможно, невозможно! Господи, если ты есть, сжалься над ней. Пусть она только останется жива! Все остальное я сделаю для нее сам. Я обещаю! Я клянусь, Господи!» – беззвучно кричал он, вглядываясь в темную дорогу, едва освещаемую забрызганными фарами.

«Господи, ну чем я прогневил тебя? За что, за что мне это?! Что я такого сделал? За что?!» – все повторял Сергей, чувствуя, что у него начинается истерика, и вдруг услышал свой голос как бы со стороны, как будто это говорил какой-то другой Сергей Гордеев.

«За что? – переспросил тот, другой. – Есть за что. За науку, которую предал… за деда, про которого до сих пор так и не написал… за Митрича, о котором забыл… за Оксану, которую бросил… за Наташку, чьей жизнью почти не интересовался… за Ильича, которому отплатил черной неблагодарностью… за Машу, о существовании которой старался не вспоминать… за Кристину, про которую так ни черта и не понял… Да мало ли еще за что!»

«Но я же не нарочно! – с трудом сдерживая подступившие слезы, попытался оправдаться Сергей. – Никогда никому зла не желал, никому не хотел делать больно. Не всегда получалось, но не все же от меня зависело. Да и вообще, все так живут…».

«А откуда ты знаешь, как живут все? – спросил его невидимый собеседник. – И не обманывай себя, ты сам все понимаешь».

Он больше не хотел обманывать себя, он больше не хотел спорить с собой. Вся его жизнь вдруг показалась ему каким-то бездарным черновиком, который хотелось немедленно переписать. «А Паша переписал», – вдруг вспомнились ему слова Митрича, показавшиеся Клаве бредом выживающего из ума старика. Нет, Митрич не заговаривался. Он знал, что говорит. Паша переписал! Дед тоже сделал попытку «жить, как все». То ли по своей инициативе, то ли по совету Полянского написал роман, который, будь он опубликован, возможно, избавил бы его от восьми лет лагерей, бабушку – от смерти, а отца – от раннего сиротства. Но он не стал его публиковать. Сам не стал! Теперь это было окончательно ясно. Он переписал его, переписал не так, как было нужно, а так, как подсказывала совесть. Он понимал, что и теперь не сможет его напечатать, и все-таки переписал. И отдал Митричу, да-да, Митричу, который предал его и который всю жизнь писал, как все. Может быть, полагал, что на квартире Сталинского лауреата рукопись искать не будут, а может, именно потому, что только Митрич знал, кто такой на самом деле Павел Егорович Гордеев, заведующий отделом по работе с письмами трудящихся. И вот теперь его внук думал о том, как переписать свою собственную жизнь.