Михаил Нянковский - Черновик

Ни вернуть Кристину, ни заменить ее кем-то не получалось. Он понимал, что надо как-то преодолеть эту зависимость от нее. Ему было стыдно, что он ничего не может с собой сделать, и время от времени он начинал уговаривать себя, что пора перестать думать о ней.

Однажды, сидя в «Парадизе», где, кроме него, опять не было ни одного посетителя, и допивая вторую бутылку, он стал повторять, как всегда, вслух:

– Ты мужик, Гордеев. Ты справишься. Ты должен справиться. Ты мужик…

Но сколько раз он ни произносил эти правильные слова, он не чувствовал, чтобы они прибавляли ему силы. Тогда на ум, как всегда, пришла спасительная цитата. Он вдруг откинулся на спинку стула и подчеркнуто театрально воскликнул:

– Сам себя не сломал, так и бабенка меня не сломает!

Это было, кажется, из школьной программы, но Сергей, к стыду своему, никак не мог вспомнить, кому именно из литературных героев принадлежала эта фраза. Правда, он смутно припоминал, что бабенка этого персонажа все-таки сломала, и чувствовал, что даже спасительные цитаты не спасают.

Он замолчал и уставился в прямоугольник висевшего на стене прямо перед ним небольшого плазменного телевизора, включенного на каком-то познавательном канале, где шел фильм о жизни земноводных. Сергей тупо смотрел на экран, не пытаясь понять, что на нем происходит, и не обращая внимания на то, что говорит голос за кадром, тем более что звук был включен на минимум. Потом фильм закончился, и уже другой голос стал перечислять памятные даты, приходящиеся на сегодняшний день. Сергей так же безучастно внимал рассказу невидимого диктора о двухсотлетии незнакомого ему английского физика с пышными бакенбардами, о юбилее одной из многочисленных крестьянских войн во Франции, но вдруг поймал себя на том, что стал почему-то вслушиваться в текст, и повернулся к стойке, чтобы попросить Аллу сделать погромче. Аллы за стойкой не было. Вероятно, увидев, что ее постоянный посетитель допивает вторую бутылку, и зная, что за этим может последовать, она сочла благоразумным спрятаться на кухне. И в этот момент в тишине пустого заведения Сергей краем уха услышал фразу, донесшуюся из телевизора: «…сто лет со дня рождения русского писателя Павла Гордеева, чьи произведения были запрещены советской цензурой». Он резко развернулся к экрану.

На него смотрел дед.

Это была любимая фотография Сергея, которую он сам сделал классе в седьмом, а потом, когда поднялась шумиха вокруг дедова романа и все издания наперебой стали просить наследников предоставить им хоть какие-нибудь материалы о писателе, передал в редакцию «Огонька».

На четырнадцатилетие Павел Егорович подарил внуку свой старенький фотоаппарат «Зоркий» и стал обучать его технике фотосъемки. Теперь, куда бы они ни направлялись, Сергей всюду брал фотоаппарат с собой. Правда, дед фотографироваться не любил, и снять его можно было только исподтишка. Однажды во время рыбалки Сергей незаметно нацелил объектив на сидевшего к нему спиной деда и окликнул его. Павел Егорович повернулся, увидел глазок фотоаппарата и, разгадав Сережкин маневр, укоризненно посмотрел на внука.

И вот теперь Сергей снова увидел устремленный на него укоризненный взгляд. Он опустил глаза и схватился за голову.

– Господи, – сказал он вслух, и, по-видимому, довольно громко, так что встревоженная Алла выглянула из кухни в зал, – я забыл, я забыл… – Он почувствовал, что трезвеет, и все продолжал твердить: – Дед, прости, я забыл…

Алла, боясь, что у ее завсегдатая сейчас опять начнется истерика, незаметно подошла к нему, осторожно положила руку на плечо и прошептала:

– Ты что забыл-то, Сереженька?

Он поднял на нее залитое слезами лицо.

– Алла! Я все забыл! Все! – почти крикнул он, чем напугал ее еще больше и заставил отступить на шаг. – Я забыл, что сегодня день рождения деда! Я забыл, когда я последний раз был на кладбище!.. Когда последний раз звонил родителям!.. Господи, да что же такое со мной?! Что же я за скотина? Неужели все из-за этой…

Он запнулся. Алла немного пришла в себя и решилась подсесть к нему. Она принялась гладить его по голове, как маленького ребенка, и приговаривать:

– Ты не волнуйся, Сережа. Иди спать, а завтра на кладбище съездишь, вечером родителям позвонишь… Все будет хорошо…

Он уткнулся в ее плечо и повторил:

– Все будет хорошо… Вот увидишь… Я обещаю. – Потом посмотрел на нее и сказал совершенно спокойно и трезво: – Ты прости меня, Алка. За все прости. Ты хорошая. Ты даже не знаешь, какая ты хорошая!