Михаил Нянковский - Черновик

В редакции, конечно, не могли не заметить, как изменилось настроение шефа. Раньше его голос слышали то в одном, то в другом конце офиса, теперь он почти не выходил из своего кабинета, изредка связывался с сотрудниками по телефону или вызывал к себе, но в разговорах бывал немногословен, на планерках чаще всего молчал и, казалось, думал о чем-то своем, сам почти ничего не писал, еле-еле наскребая материал на небольшую колонку главного редактора. И вообще стал равнодушен ко всему, что происходило в журнале.

Однажды к нему зашел встревоженный Латынин:

– Сережа, у нас проблема.

Сергей молча поднял на него глаза, но ничего не спросил.

– Ганцев в статье о взятках на водоканале в качестве главного взяточника назвал не бывшего директора, а нынешнего.

Зная, как болезненно воспринимает шеф подобные «косяки», Латынин уже ждал, что сейчас на него обрушатся громы и молнии, но Сергей отреагировал совершенно равнодушно:

– И что? Этот, что ли, не берет?

– Но его только назначили… – начал было Латынин.

– Ну, напечатаете опровержение в следующем номере, – перебил заместителя Сергей. – Хотя к тому времени, когда выйдет следующий номер, он уже точно начнет брать взятки.

Толя был единственным, кто знал, что происходит с шефом, он прикрывал его как мог, взяв на себя едва ли не все заботы по журналу, но даже его резануло слово «напечатаете». Гордеев сказал не «напечатаем», а именно «напечатаете», как будто уже не имел к журналу никакого отношения. Понимая, что больше говорить не о чем, Латынин вышел из кабинета.

Как-то в коридоре Сергея догнала фотограф Татьяна и стала на ходу показывать ему снимки, сделанные на открытии выстроенного фирмой Харченко нового родильного дома.

– Посмотри, какие, на твой взгляд, лучше, – попросила она. – А то еще Василий Ефимович обидится, что не очень хорошо вышел.

Сергей, не глядя ни на нее, ни на снимки, грубо выкрикнул:

– Кто сказал, что со мной вообще так можно?!

И пошел, не останавливаясь, дальше, а ошарашенная Татьяна еще долго стояла посреди коридора, пытаясь понять, что он имел в виду. То ли к нему нельзя было подходить в коридоре, то ли нельзя было называть его на «ты», хотя так к нему обращались почти все сотрудники, то ли он вообще сказал это не ей, а какому-то невидимому собеседнику.

Поначалу коллеги молча наблюдали, что происходит с шефом, потом стали переглядываться и, наконец, начали вполголоса обсуждать и строить всевозможные предположения по поводу происходящего. Поскольку его настроение изменилось сразу после торжества в ресторане, некоторые напрямую связывали эти изменения с полученной премией.

– Может, он решил, что это предел. Журналистскую дали, а Нобелевскую, скорее всего, не дадут. Вот и стало ему все неинтересно, – предположил дизайнер, которого все звали Витюшей.

– А может, это звездная болезнь? – прошептала верстальщица Аня. – Вдруг он подумал, что теперь уже можно не напрягаться? Поработал на имя, теперь пускай имя на него поработает.

– Ага, только не имя на него будет работать, а мы с тобой, Анечка, – язвительно пробормотал Игорь Андреевич из рекламного отдела.

– Глупости все это, – заявила Ольга Сергеевна, довольно шумная дама, ведавшая в журнале всякими женскими советами и тщательно скрывавшая с помощью пластической хирургии свое надвигавшееся шестидесятилетие. – Мужики так себя ведут только по одной причине. Баба не дала!

– Господи, Ольга Сергеевна, – взмолился Латынин. – Вы же интеллигентная женщина, а выражаетесь, как базарная торговка.

– Была бы интеллигентная, – усмехнулась она, – тоже сопли бы распустила, когда меня мой козел с двумя детьми бросил. А вот, поди ж ты, бодра и весела! Мы, базарные торговки, народ живучий.

Сергей понимал, что изменения в его поведении не остались незамеченными, но почему-то его это совершенно не волновало, да и сил изображать себя прежнего все равно не было. Он просто старался поменьше общаться с коллегами, перестал обедать в расположенном на первом этаже их здания кафе, куда обычно ходили все сотрудники редакции, и в обеденный перерыв отправлялся поискать какую-нибудь кофейню или бар, где варят хороший кофе. Именно так он впервые попал в «Онегин», где и встретил Мишку Хохлова, который с восторгом рассказал ему о своем детище. Теперь по выходным он стал наведываться в Мишкино кафе. Чаще всего сидел один, потягивал коньяк и молча слушал музыку, под которую когда-то лихо отплясывал на студенческих вечерах, но иногда поддавался настойчивым Мишкиным попыткам с кем-нибудь его познакомить и стал обрастать случайными приятелями, а потом и не менее случайными подругами, вся задача которых состояла в том, чтобы заставить его хотя бы на одну ночь забыть о Кристине. Они были разными, эти девушки и молодые женщины, некоторые из них нравились ему, но они одинаково плохо справлялись с возложенной на них функцией, потому что, к каким бы категориям он их ни относил, все женщины, в сущности, делились на две категории: «она» и «не она». Увы, все его подружки из «Онегина» принадлежали ко второй.