Николай Редькин - Тихая Виледь

«Да мне-то он вроде бы и ни к чему, не родственник я, чтобы…» – хотел сказать Борис, но Петруша словно угадал его мысли:

– Возьми, Борис, возьми. На память. Мне ведь больше дать тебе нечего. Не поминай лихом. – Петруша прислушался. – Кто тут еще? Манефа? Ты ли?

Манефа отозвалась.

– Чую, Манефа, ладно все будет – завтра распущусь. И так уж всех измучил. Завтра и приходите…

Борис с Манефой еще какое-то время посидели у кровати умирающего Петруши.

С тяжелым сердцем они отправились домой.

Татьяна Владимировна с сыновьями сидела на веранде за чаем.

Борис поставил на стол Петрушин котелок. Рассказал, что это трофей того самого Ярыгина из Прислонихи, денщика Барклая де Толли, о котором сказывала сегодня тетка Манефа.

Павел попросил, чтобы котелок отдали ему.

Он собирал и хранил разные старинные вещи – все, что, как он говорил, – память.

И все согласились, что, пожалуй, Павлу можно доверить эту дорогую вещь.

– А тетка Манефа такая приколистая, – говорил Павел, принимая котелок: он вспомнил, как на обратной дороге из Заднегорья тетка не забыла спросить, как они запомнили урок истории (про денщика Барклая де Толли), и была довольна, что урок они усвоили, фамилию запомнили, не опехтюи, в общем, а ребята толковые.

Взяв дорогой подарок, он ушел с ним в переднюю избу.

Странным было состояние души Бориса, когда он приезжал на родину. Он, может быть, оттого и не ездил сюда часто, что испытывал неприятное чувство, что он неизвестно где. Не там и не здесь. Ему бы хотелось вернуть ее, несчастную душу свою, на место, а он уже не знает, где это место. Там ли, в городке Б., где он прожил большую часть жизни, где у него есть друзья, знакомые, свой мир. Здесь ли, где он появился на свет Божий. Там прошла целая жизнь, здесь – только детство, которое кончилось в один день, когда свели мать с залитого слезами угора. Да, он гость. Гости и его любовь, Татьяна, и сыновья, родившиеся от этой любви. Они все гости на его родине. И оттого так мучительно не по себе ему, оттого так тягостно, муторно, нехорошо ему быть здесь. Со сдвинутой душой. Оттого такое мучительно сладостное желание куда-нибудь скрыться, уйти в лес, на реку, никого не видеть, не слышать, не отвечать на глупые вопросы – на сколько они приехали, давно ли нажились, когда обратно? Так не хочется никого видеть! Просто – побыть на реке, в лесу, в поле, на лугу, где уже в разгаре сенокос. А средь всех запахов земных нет для него милее и роднее запаха скошенной и начавшей вянуть травы. Он даже жалел теперь, что сестра Манефа больше не держит корову и не нуждается в его помощи по сенокосу.

Он желал теперь поскорее переехать в Заднегорье, желал пожить средь милых сердцу мест. Наедине с собой и миром…

…И заднегорский угор, и странные люди, разрушившие этот мир, вставали перед ним, снились ему. Он порой бесконечно долго про себя говорил с ними, невидимыми, может быть, уже не существующими на свете. Доказывал им, что не они, безумцы, а он, Борис Осипов, прав! Жена с некоторым испугом смотрела на него, когда он был угрюм и задумчив, когда, не замечая того, разводил руками, что-то кому-то доказывая. Странное было зрелище: ни одного звука не вырывалось из его сомкнутого рта, а большая рука его рубила воздух, делала вращательные движения, и указательный палец указывал на кого-то невидимого.

Она ласково останавливала его руку. И он, взглянув на нее, жалко улыбался, как мальчишка, которого застали за каким-то нехорошим занятием…

Петруша умер этой ночью.

По словам бабы его Нюрки, умер он тихо, без стонов. Никто и не слышал, как распустился. Отвернулся к стене, уснул и больше не проснулся. Сергей утром хватился: повернул отца на спину, а тот уж не дышит.

На третий день Петрушу хоронили. Народу собралось много. Говорили о предсмертных словах Петруши, о том, что он якобы во время войны в Германии сестру свою встретил да на могилке у отца своего Парамона побыл. Все склонны были верить теперь, что правду говорил покойный.

Борис с Манефой вошли в дом, где всем распоряжался сейчас Федор Степанович. Отдавал какие-то указания, с кем-то о чем-то приглушенно говорил, соглашался: «Да, да…» или, напротив, решительно отметал то, что ему предлагали. То есть и здесь он был главным, и все относились к нему с почтением: сам первый секретарь…

У гроба сидели родственники Петруши. Нюра, выплакав все слезы, не знала уже, что причитать, понуро глядела на мертвого Петрушу, время от времени поправляя что-то в гробу (без всякой на то надобности, потому что и так все лежало хорошо).