Николай Редькин - Тихая Виледь

Всех, пришедших сегодня на угор, Борис мысленно поделил на две части. Одни хорошо помнили, какой была деревня (их Борис выслушал с интересом, особенно бесхитростную и прямую на слово родственницу свою Нину Васильевну). Другие мало чего помнили или не помнили вообще ничего. Они пришли сюда на бесплатный концерт (дети, школьники), пришли со своим интересом (как художник и новый русский Игнат Петрушин).

А зачем явился сюда крашеный внук Василисы? Он приехал в деревню на своем мотоцикле. И стоял у него, широко расставив ноги. Ветер трепал его шорты и длинную серую футболку с красной надписью «Моя родина – СССР» (слово «родина» было написано с маленькой буквы). Отпускал крашеный пошлые шутки артисткам, сбившимся в кучку в углу сцены, и зло косился на Алексея, отбившего, как он считал, у него Настю.

Уже подвыпивший Серьга Петрушин ходил по деревне и со всеми заводил пьяные разговоры о родственниках в Германии, которых он непременно отыщет. Гордился своим братом. Когда Борис в очередной раз прервал нудную речь Игната, Серьга открыл рот на всю деревню:

– Ты чего сказать не даешь! У нас гласность. Хватит уж, помолчали! Отец наш, Царство ему Небесное, всю жись молчал… И нам хочешь рот заткнуть! Не выйдет…

Борис только рассмеялся на этот бестолковый выкрик. Игнат же хотел продолжать. Народ загудел.

Настя, внимательно следившая за нахмуренным отцом и растерявшейся матушкой своей, поняла, что надо спасать праздник (он превращался в собрание, каких немало было в былые годы под этим кедром). Настя шепнула что-то своим артистам и выбежала в центр сцены. И пошла вокруг оратора, приговаривая:

– И откуда эдакий красавец выискался-то, из каких краев-суземов вылез? Да в таком баском костюмчике! Да в таком только навоз в стае огребать, за коровами ходить, титьки теребить!

Народ покатился со смеху.

А Настя спуску оратору не давала:

– А засмущался-то! А раскраснелся-то! Девки! – крикнула она своих помощниц, и они окружили оратора: поглядывали на него с интересом, поглаживали по костюмчику с трепетом. А она продолжала:

– И я ведь, девки, смущаюсь, когда обо мне хорошее-то бают. И во мне ведь зажигается все внутри-то. Ну, вы знаете, где зажигается-то. Знаете?

– Знаем, знаем, – похохатывали девки.

– И сердце-то колотит, и голову-то обносит!

– Ну, Настя! Говорит что тебе поет! – хохотали зрители.

– А и спеть могем! А ну-ко, девки! – И Настя дала знак молодому гармонисту, что сидел на стуле у аппаратуры.

И тот заиграл.

И девки рассыпались по сцене. И посторонился оратор-питеряк! А девки в пляс пустились да с такой отчаянной дробью, что от каблуков их оставались в нетесаных досках отметины.

Казалось, что Настя сочиняет свои писни на ходу:

Но и девки (дочки братьев Ворониных) от своей руководительницы не отстали.

И такое спели, что Лидия Ивановна за голову схватилась.

И это отчебучила Ольга Воронина, красивая, полногрудая девица, в этом году окончившая школу. А двоюродная сестрица ее, девятиклассница Инна Воронина, вывела невинным голоском:

И Настя была в ударе:

И тут же, переведя дух:

Игнату оставалось только улыбаться. Супруга же его, Маргарита Ильинична, ворчала под нос:

– Дикость какая-то! Но ее никто не слушал.

На глазах ее муженька девки окрутили, в своего обратили, за стол потащили.

– Как я его? – шепнула Настя Алексею, сойдя со сцены.

– Ты сумасшедшая! – только и успел сказать он.

А сумасшедшая, рассаживая гостей за столы, продолжала свою бесконечную писню (чуть не на ухо оторопевшей Маргарите Ильиничне):

Набрала оторопевшая Маргарита воздуха в легкие, разразиться хотела гневом страшным – и не смогла. Засмеялась вместе со всеми.