Андрей Дымов - Тревожная осень

Андрей Семенович очень хотел позвонить Марине. Но не при водителе же!

В таких невеселых думах он не заметил, как подъехали к дому.

– Нам еще нужно куда-нибудь? – робко спросил Ваня. – А то уже минут двадцать как подъехали и стоим, а вы все молчите.

– Нет-нет, все, спасибо. Задумался, – сказал Андрей Семенович и вышел из машины.

Поднимаясь в лифте, он почувствовал жар. Казалось, температура была под сорок.

Чтобы жена ничего не заподозрила, войдя в квартиру, он широко улыбнулся и сказал что-то веселое и ласковое. Не прошло – она тут же спросила:

– Слушай, ты не болен? Что-то весь красный, – и заботливо положила руку ему на лоб. – Да нет, вроде холодный.

– Какое там «болен», – Андрей Семенович изобразил веселый смех, а затем ляпнул первое, что пришло в голову: – Просто пришлось выпить с одним козлом чуть больше нормы.

– Не пил бы ты, Андрюшенька, со всякими, как ты говоришь, козлами. У нас дочь растет, ее надо на ноги поставить. Да и старшей, и внучке мы нужны. Сами тоже не молодые, – и Вера пытливо посмотрела на него.

Только этого не хватало…

– Что еще за «не молодые», – громко возмутился он с той всепобеждающей искренностью, с какой когда-то выступал на комсомольских собраниях, обличая американский империализм. – Ты у меня еще хоть куда, а я вообще тебя на полгода моложе, – весело напомнил Андрей Семенович.

И Вера вроде бы успокоилась.

– Лучше накорми меня, Верочка, чем-нибудь вкусненьким, а то устал я сегодня как собака.

Он прошмыгнул в туалет, захватив с собой термометр. Ртутный столбик остановился на отметке 34,8. Положил руку на лоб: ледяной, хотя такое чувство, что все тело горит. И вдруг он вспомнил. Это было тридцать восемь, да, ровно тридцать восемь лет назад. Он уже был студентом, когда однажды вечером раздался звонок и его пригласили на вечеринку одноклассников. Ему девятнадцать лет, месяц май, а мини у девушек выше всех его возможностей. Кровь бурлила, он пошел провожать какую-то одноклассницу. Ну и, в общем, пришел домой в четыре утра, не удосужившись предупредить мать. Подходя к подворотне, он увидел старшую сестру, которая давно не жила вместе с ними. Ожидал, что та начнет его ругать, но она только сказала: «Мама разорвала на себе рубашку». Когда Андрей зашел в комнату, увидел мать. Она сидела в разорванном халате и рубашке, что ей, всегда аккуратной, было не свойственно. Мать не ударила его, не заплакала, чего он ждал и боялся больше всего. Она просто сидела и излучала тепло. Казалось, в ней работает теплоизлучатель, топливом для которого служила она сама – ее тело, кости, нервы, ночные переживания за него, годы жизни. Андрей положил руку на лоб матери, опасаясь высокой температуры, но его рука будто коснулась льда. Он торопливо сунул градусник матери под мышку. Тело безвольно подчинилось. И через десять минут – он как сейчас помнит – ртутный столбик застыл на отметке 34,8.

«Впрочем, неудивительно, – подумал Андрей Семенович, – ведь предмет переживаний один и тот же: моя жизнь».

Дымов хотел позвонить Марине, но по телевизору начался фильм про его любимую пару – Симонова и Серову, и домашние сильно удивились бы, если бы он в это время спрятался в ванной и начал звонить. Он и так не мог понять, знает Вера что-нибудь или нет. Она, с ее тактичностью, могла чувствовать что-то и молчать, боясь расстроить его еще больше. В любом случае, он был очень благодарен жене за то, что она не задает вопросов. Вон Германия не выдержала войны на два фронта и потерпела поражение. А у него права на поражение не было.

Андрей Семенович сидел перед телевизором, слушал стихи Симонова, посвященные Серовой, и думал: «Какой смысл был Юрасику надувать меня по второму вопросу? А если он не надувал и говорил правду, сколько мне осталось? Что я точно успею сделать? И, кстати, непонятно, чему вообще их учат в мединститутах. Ведь все знают, первая заповедь врача – не навреди. Так что же он, не мог все сказать в понедельник, а не сегодня? Вот сволочь!»

Видимо, последние слова были произнесены вслух: боковым зрением Андрей Семенович уловил недоуменно-испуганный взгляд жены. И тут же вывернулся из ситуации:

– Слушай, – как бы продолжая свою ругань и обращаясь уже к жене, сказал он, – ну хорошо, разлюбил. Но зачем еще и портить ей жизнь? Зачем делать так, чтобы ей не давали роли в театре? Какими мелочными иногда бывают мужики, причем даже великие.

– И я не понимаю, как он мог так поступить, – согласилась жена.

Пронесло.