Патрик Рамбо - Шел снег

Капитану казалось, что он слышит, как играют зорю. Перед ним вновь предстала картина ожидания битвы, от участия в которой император освободил свою гвардию. В то утро солнце слепило глаза. Он вспомнил дым, взрывы, опустошительные рейды кирасир вдоль склонов, падающие вокруг больного Наполеона ядра. Он отталкивал их ногой, словно мячи, и продолжал наблюдать в подзорную трубу за передвижением войск.

Совсем рядом вдруг громыхнул выстрел, за ним другой. Капитан вздрогнул и настороженно огляделся. Бонэ и кавалеристы подстрелили несколько крупных ворон и теперь искали их среди прихваченных морозцем трупов.

— Это мы, господин капитан!

— Мы думаем о еде, господин капитан! — с этими словами Бонэ встряхнул жирные черные тушки ворон за короткие лапки.

— Вы собираетесь есть этих пожирателей падали?

— Раз того требует желудок…

— Не понимаю тебя, Бонэ! А если эти птицы клевали внутренности вашего бывшего товарища?

— Взгляните, господин капитан…

Колонна продолжила движение, в то время как капитан съехал с дороги, чтобы взглянуть на находку сержанта. Среди засохшей травы и пучков соломы шевелился безногий обрубок человеческого тела с лицом, покрытым толстой коркой грязи и спекшейся крови. При виде этого чудовища драгуны попятились назад.

— Он жив! — воскликнул Бонэ.

— Выполз из распоротого брюха той лошади, — показал кавалерист Шантелув. — Должно быть, он там укрывался от холода, ел внутренности, а пил, скорее всего, дождевую воду.

— Невероятно! — сказал капитан охрипшим от ужаса голосом.

— Но это так, он даже открывает глаза…

Окруженный густой березовой рощей, Колоцкий монастырь с его серыми зубчатыми стенами, башнями и строгими колокольнями будто крепость возвышался на косогоре. Из бойниц палисада, сделанного из толстых досок и бревен, в сторону долины, где протекала Москва-река, угрожающе глядели жерла пушек. Императорская свита провела в монастыре ночь. Никто не покидал карет, поскольку все помещения были заполнены ранеными. После ужасной битвы под Бородино здесь на лечении находилось около двух тысяч человек. Кроме того, в монастыре был устроен временный склад оружия.

Ночью разгулялась нешуточная метель. Барон Фен и его попутчики лежали в экипаже, укрывшись грудой пальто и меховых шкур. Себастьян был доволен, что за два алмаза выменял у маркитантки замшевые сапоги на фланелевой подкладке.

К утру снегопад прекратился, но все вокруг было занесено снегом. Сотэ, пытаясь открыть примерзшую дверцу кареты, выходил из себя:

— Я уверен, просто уверен, что в этой обители мы сможем найти какую-нибудь еду!

— Выпейте еще белого вина из ящика, — предложил ему, не раскрывая глаз, барон Фен.

— Напиться в присутствии дочери? Ну, нет! Прекрасный пример!

— Тогда ешьте горох.

— Сухой?

— Тогда собаку.

— Вы сошли с ума?

— Пойду взгляну, что там, — предложил Себастьян.

— Нет, нет, — запротестовал торговец, — я озяб, у меня затекли ноги, и у меня есть желание поссориться с кем-нибудь!

— Оставьте, господин Рок, — сказал барон, — это согреет нашего друга.

— Я вам не друг! — запальчиво бросил Сотэ.

Коммерсант отважился шагнуть наружу, поскользнулся, упал в снег и завопил:

— Нога! Ой, нога! Я ранен! Мне полагается горячая еда для раненых!

Себастьян вышел из кареты, чтобы помочь вздорному попутчику, но сам едва устоял на ногах, скользивших при каждом шаге.

— Моя нога, говорю вам!

— Всем наплевать на вашу ногу.

— Но… но где же лошади? — спросил книготорговец.

Возница, укрыв накануне одеялом лежащих на крыше раненых, сам спал в мешке. Он стряхнул снег с одежды и мешка, пригубил водки и ответил:

— Так они в конюшне, кормятся там.

— Браво! Лошади едят, а мы?

— Вы тоже хотите соломы?

И впрямь, фураж состоял из ржаной соломы, оставшейся после обмолота хлеба, собранного монастырской братией, в которую добавляли сено из тощих подстилок, служивших постелью для умирающих — им все равно оставалось недолго мучиться.

После короткого отдыха лошади вновь были запряжены, и кареты двора его величества присоединились к основной колонне. Вюртембергские егеря основательно загрузили ранеными все, что двигалось на колесах; тех, кто был слишком слаб, чтобы самостоятельно держаться на повозках, ради безопасности привязывали веревками.

Первые экипажи прокладывали путь для остальных, но за исключением лошадей, подкованных по приказу предусмотрительного Коленкура зимними подковами, большинство животных скользило на обледеневших неровностях дороги. Немало лошадей пало от изнурения, и их бросали на произвол судьбы. Уже привыкший ко всему, Себастьян с отрешенным видом наблюдал, уткнувшись носом в окошко кареты, как посиневшие от холода вольтижеры, мимо которых проезжал экипаж, вспарывали брюхо еще живой кобыле, из ноздрей которой подымался пар. Они рвали зубами теплое мясо, и кровь текла у них по подбородку и изношенным шинелям.